Мне, существующей здесь-и-сейчас, плохо. Стоя в воротах среди когда-то любимых, а теперь брошенных и сгнивших вещей, я смотрю на лужайку вокруг центральной скалы и на два столба за ней — с обломанными, обглоданными непогодой верхушками. Мой взгляд становится последним толчком — раздается похожий на выстрел треск. От центрального столба откалывается еще один угловатый, снежно сверкающий на изломе кусок, тяжело валится на землю и с гулким рокотом катится вниз. Только теперь я понимаю, что дальние скалы стоят на краю расщелины — вся эта привольная поляна, у которой мы разбили лагерь, упирается не в стену, а обрывается в узкое, как порез, ущелье. В трещину, расколовшую основу мира. Я могу слышать рев воды на дне. Шорох мелких камешков, вытекающих из-под пальцев. Стон, от которого я в отчаянии закусываю кулак.
Я пробираюсь по живым камням, обходя лужайку по кругу. Ладони скользят от пота, дыхание превратилось в короткие всхлипы, но шагнуть на мягкую травку выше моих сил — от одной мысли о том, чтобы погрузиться в этот дрожащий воздух, я едва не теряю сознание. Что-то серо-коричневое мелькает под кустом барбариса — сейчас оттуда шумно взлетит испуганная птица. Застываю в парализующем ужасе, ожидая, что треск крыльев нарушит хлипкое равновесие. Но это всего лишь еще одна тряпка — кажется, флиска. Мох сдвигается под рукой, я чувствую металлический холод. Вытаскиваю из земли узорную пряжку, синего от окислов бронзового марала с дивными узорными рогами, — и аккуратно укладываю обратно, стараясь точно попасть в оставленную вмятину. Краем глаза вижу еще что-то, большое, блестящее, золотистое; камень подо мной качается, и я вцепляюсь в него пальцами, сдираю тонкий слой земли, впиваюсь в белый кварцит под ней, как в тонкую шкуру невиданного громадного коня. Я не собираюсь рассматривать это большое и блестящее, так похожее на замысловатый пуховик. Не хочу больше видеть свалку одежды, которая больше никого не согреет, оружия, которое больше никого не убьет, всех этих вещей, брошенных неведомо кем, надежд, оставленных неведомо кем.
К краю расселины я подползаю на животе, извиваясь, как придавленная ящерица. В горле бьется кровавый ком, мелкие волоски на спине стоят дыбом. Лицо мокрое; горячие капли срываются с щек и улетают в бездну, и я поспешно вытираю глаза. Мне не нравится, как мои слезы исчезают во тьме расщелины. Как будто она сглатывает их. Как будто они привлекают внимание того, что внизу. Темнота трещины наполнена оглушительным, лишающим способности думать гулом. Во тьме белеют пятна свежих камней, и я вижу то, что высовывается из-под них: бледного зверька в багровых пятнах. Зверек шевелится. Он дергается, и я понимаю: это не зверек — лапка. Бледная слабая Асина лапка, изломанно торчащая из-под завала. Я знаю, что не могу ее видеть: слишком глубоко, слишком сумрачно, на таком расстоянии я с трудом разглядела бы очертания человека, но не бледную кисть на фоне белых камней. Но она все подергивается и подергивается в последней судороге, которой нет конца, и я как-то знаю об этом. Я слышу кошмарный тихий звук, с которым ее ногти скребут по камню. Думаю: может, Ася все еще может видеть меня, может видеть мое взорванное ужасом лицо, нависающее над краем, пожалуйста, пусть уже не видит.
Мы все время шли именно сюда, сказала она.
Не могу больше, сказала она.
Выведи меня отсюда, просила она…
Здесь, на этих живых камнях, нельзя кричать, да почему же, что бы ни случилось, никак нельзя закричать, никогда нельзя закричать, нарушишь равновесие — пропал, можно только рваться на части чудовищно набухающим внутри молчанием.
И так тихо.
И в этой раздавливающей тишине проглоченного крика что-то едва уловимо, тошнотворно шуршит —
это лапки лапки шебуршат по щебню пыльный запах серых перышек пухлое легкое тело сухой мурашечный шелест проснись
воображаемая бледная рука сжимается в кулак снова растопыривается ты не можешь это видеть не надо проснись
нерожденный крик душит проснись ты в палатке просто спальник обмотался вокруг шеи просто снится кошмар шелест это шуршит ткань это одеяло на голове
это саспыга ходит по гребню осыпи.
Просыпаться некуда, и я впиваюсь пальцами в камень и кричу, захлебываясь, кричу, и рот наполняется горячим металлом и слюной. Багровая темнота заливает глаза, и я люблю ее, я благодарна ей, я кричу, и камни плавно подаются подо мной, больше ничего не важно, никаких забот, никаких печалей
освобождение
тишина
И в этой мертвой тишине — далекий и гулкий удар случайно потревоженного камня. Невесомая серая тень скользит вверх по дальнему склону, и сухо шелестят камешки, вытекая из-под костлявых птичьих лапок.
10