— Вы что, потеряли ее? — встревоженно спрашивает Панночка. — Или она прячется, а вы морочите мне голову? — Он цепко взглядывает мне в глаза и, видимо, понимает, что морочить сейчас я никого не могу. — Вы ее потеряли, — пораженно говорит он. — Поддержали в ее диких фантазиях, притащили сюда, а теперь потеряли… Завели ее…
— Завела? — ошеломленно повторяю я. — Притащила? Да вы охренели…
Панночка хмурится, и от этого становится заметна очерченная изгибами морщин вмятина на его лбу.
— Мне некогда с вами спорить, я должен ее искать, так что… — Он пожимает плечами. — Я тут какао сварил, — сухо добавляет он через плечо. — Это для Аси, но раз уж ее здесь нет, угощайтесь…
Дико — но он не стал пачкать чайник. Похоже, даже мертвецы могут учиться. Добыл где-то огромную жестяную кружку и примостил на углях. Ну и на том спасибо.
— Какао, — хрипло повторяю я, глядя в его белобрысый затылок. Он уходит, правда уходит. Опять идет ее искать. Даже теперь не хочет оставить ее в покое — теперь, когда загнал ее в такой угол, из которого — только головой вниз в ущелье… Он убил ее. Убил так же верно, как если бы толкнул в спину, когда она стояла на краю. Душил, пока она не сорвалась в попытке освободиться… «Да не в нем же дело», — раздается в голове раздраженный Асин голос, но я не обращаю на него внимания. Может быть — было не в нем, пока он был живой человек. Даже хороший, наверное, — Ася была умная, со сволочью бы не связалась. Но это в прошлом, и теперь он — мертвяк, заражающий мертвечиной все вокруг, и дело совершенно точно в нем — в ком же еще, больше здесь никого нет, — так что Асин голос я слушать не хочу. Не хочу отвлекаться от
(ненависть взбесившаяся тьма летит в лицо вспышка
ничего больше не важно
вцепиться бить грызть
это освобождение)
— Какао, блядь… — каркаю я ему в затылок. Такой выпуклый, хрупкий затылок. Не спуская с него глаз, я чуть приседаю к костру. Камни, заботливо выложенные Андреем Таежником, самого правильного размера, и один из них так хорошо — идеально — ложится в руку. Камень горячий, и это, наверное, больно, но я больше не чувствую никакой боли
(никакой печали
я лечу)
Камень вминается в белобрысые волосы, слипшиеся и посеревшие от грязи, вминается в серые перышки с мокрым хрустом. Панночка разворачивается, вскинув руки, и глаза у него огромные и такие светлые, что похожи на две луны, висящие в дневном небе.
— Вы чего? — изумленно спрашивает Панночка. — Вы…
Я замахиваюсь снова и вижу ужас в его глазах, и рада этому ужасу. Шоковая заморозка — надпись на пакете с фаршем, надпись на Асином лбу. Панночка падает на колени, загораживается ладонями, я ударяю его по рукам и, кажется, ломаю пальцы — под камнем что-то отвратительно, мокро хрустит.
— Не надо, — всхлипывает Панночка, — пожалуйста, не надо, вы чего, зачем…
Его по-прежнему полные ужаса и изумления глаза выглядят почти как человечьи, но я больше на это не ведусь. Он не человек, он мертвяк, упырь, у него нет жизни, которую нельзя отнимать, и разума, который нельзя отнимать, и чувств у него нет, и про боль он врет — все он врет, а жить может, только высасывая жизнь у других, и Асю он…
Я снова обрушиваю камень на его голову — волосы уже не серые, красные, но я словно бью по кукле — ничего ему не делается от моих ударов; не так уж просто оказывается убить человека, даже если он мертвяк. Панночка хныкает и растопыривает перед лицом пальцы. Разрывы на коже — багрово-черные трещины, в них видны кости, белые, как кварцит на свежем изломе, и натянутые жилы, невидимые жилы натянуты между горами и кедрами, заставляют двигаться, приводят туда, куда приводят, под груду камней на дне глубокой раны в земле, но эту — эту жилу я сейчас оборву. Я бью снова, стараясь все-таки попасть по черепу, а не по рукам, и Панночка наконец падает, несколько раз дергает ногой и затихает.
…Рыча от напряжения, я откатываю его поближе к корням — как-то неудобно, когда труп лежит у самого костра. Даже когда живые лежат у костра — неудобно. Ася после пьянки хотела спать у огня, а я ей не дала, отвела в палатку, заставила пить воду, чтобы не мучилась с утра, мы были пьяные, нам было хорошо, и мы могли пройти этот путь, могли выбраться, я бы вывела ее, если бы с утра не объявился он, если бы не сбил ее с толку не лишил сил занудством не погнал в темноту —
дикая усталость наваливается на меня, как сырое ватное одеяло, и я обессиленно опускаюсь на бревно.