Заходили ли они в церковь?.. Он того и не знает, он ничего не чувствует. Его держали двое мужчин, он раскачивался меж ними, как спиленное дерево. То склонится набок, то подастся вперед. Но его прочно держали, так что он мог при всем присутствовать, ему нужно было присутствовать. Он видел, как опускают вниз все: его прошлое, его надежду, его цель жизни. Господи Боже! Возможно ли это, словно кишки вырывают, рвут душу из сердца, лишают разума. Она была моим единственным праздником, моей житницей… Он застонал, словно ему ножом вспарывали живот. Бедный Жозеф Амфион! Он ждал ребенка, — ребенок умер, жена умерла. Он размышлял, говорил себе: «Был ли я ей хорошим мужем?.. Всегда ли был с ней таким, каким клялся быть, надев на палец кольцо? А потом, когда она отбивалась от хвори, я так несправедливо судил: «Это уже не она! — может, если бы я подошел и обнял ее, она бы избавилась от горячки силой любви… Она бы меня узнала, сказала бы: „Это ты!" О, она была лучше меня! Такая красивая! А я этого не сделал, и вот ее нет! Это моя вина, только моя!..» Комья летели на гроб, его увели.
Остальные пошли за ним, возвращаясь домой, но счастливее они не были. Они ничего не говорили друг другу, они были не в силах сказать что-либо. Колокол замолчал, царила великая тишина. Под низко нависшим небом, окутывавшим деревню, словно чтобы заранее показать ее скорое отчуждение, возвращались они группками и, подойдя к домам, наклоняя головы, проскальзывали в низкие двери, как звери в нору…
*
Никто не предполагал, что все будет происходить столь быстро. Не прошло и двух недель, как три женщины подряд были сражены той же напастью, что Элоиз. И каждый раз Браншю был рядом. Настал черед Эрмини.
В конце улицы стояло с десяток мужчин, когда появилась бедняжка Эрмини. В то же самое время Браншю вышел из дома. Казалось, он уже ни от кого не скрывается. Он повернулся к Эрмини. Руки его были в карманах, он весело улыбался. Говорят, с тех пор у него изменился цвет глаз. Но совершенно точно, что Эрмини почувствовала боль именно в то время, когда он на нее смотрел. Она так же вскрикнула, так же всплеснула руками, а потом повалилась, словно ноги под юбками отказали. Он же засмеялся (во всяком случае так рассказывали) и громко сказал (так потом говорили): «Уже пятая! Неплохо, неплохо!..»
Удивительно, что мужчины даже не подумали на него наброситься. Все происходило так скоро, что застигло всех врасплох. Браншю мог исчезнуть совершенно спокойно.
Тем временем жители деревни, которые еще не имели мнения (таких было большинство), постепенно пришли в движение. Вначале Эрмини отнесли домой, четырех из присутствовавших для этого было достаточно, другие же побежали по улицам, останавливаясь у дверей, стуча или распахивая их и крича: «Выходите, скорее!» Их спрашивали: «Что стряслось?» Но они были уже далеко. На площади собралось полно народу. Они вооружились первым, что попало под руку. Кто-то схватил вилы, кто-то рукоятку от инструмента, некоторые взяли ружье, другие держали косу. И со всех сторон нарастал гул, будто поток обрушивался на камни.
Кто-то только что подошел, они спрашивали:
— Что случилось?
И новость опять обсуждалась, качали головой, поднимали руки, а многие начинали смеяться от гнева, поскольку думали: «Как могли пустить все на самотек? Почему не догадались прежде? Бедные женщины! Еще бы немного, и они бы все пострадали!»
Хотя творившееся и было неслыханно, никто не пытался понять, как именно Браншю мог все это вызвать: «Для начала надо его уничтожить, — говорили они, — вот самое главное!» Вот почему они все собрались, да в таком количестве. Если идти против человека подобного сорта, то чем нас больше, тем лучше. В итоге площадь перед церковью оказалась слишком тесна. Им не хватало только старшего. К счастью, большой Комюнье был на голову выше всех, так что обратились к нему: «Ну что, идем? Идем, решай, ты командуешь!» И большой Комюнье, хоть его и застигли врасплох, поднял руку. Все замолчали.
— Сначала пойдем посмотрим, дома ли он.
Толпа двинулась с места, часть пошла по улице, другая позади домов. Какое это было волнение! Сошлись не только мужчины средних лет, в полном соку, но и старики, немощные, да и женщины с детьми тоже, все бежали наружу, кричали из окон, взывали с крылец. Были и девушки, они смеялись, в таком возрасте все в радость, они подбирали юбки и на толстых икрах виднелись шерстяные чулки всевозможных оттенков.
Комюнье постучал в дверь Браншю, крикнул:
— Есть кто? — Он схватился за ружейный ствол и начал колотить по двери прикладом.
Их колотило уже двое или трое, однако длилось это недолго, дверь поддалась. Они все вбежали внутрь. Браншю не было, но какая разница. «Все равно, давайте!» Из окон полетели осколки. Замечательная вывеска с украшениями висела уже на одной веревке, затем раскололась, упав на землю. Люди забрались на крышу и били по ней палками, тяжелая черепица сыпалась вниз, обнажались стропила.
Из окна соседнего дома кричал старик:
— Несчастные! Что вы творите?! — Это был владелец, но его никто и не слушал.