Он мог кричать сколько душе угодно: никогда еще работа так не спорилась, никогда прежде не видели таких ловких умельцев. Они не останавливались, пока не довершили дело, хоть и перехватывало у них дыхание и пот тек ручьями. Но с горой обломков тоже надо было что-то придумать, и они метались по ней, топча и утаптывая.
Это потому, что нам нравится чувствовать свою силу. Над нами насмехались? Что ж, покажем теперь, кто мы такие. И они все возвращались к развалинам, словно чтобы развалить их еще больше, ногами расшвыривая обломки.
Затем наступил спад, они не знали уже, что делать, да и усталость сказалась.
Решили пойти на розыски в леса над деревней, где, как они полагали, спрятался этот человек. Но их было теперь не так много и пыл уже поутих.
В поисках следов они пустились по склону, что поднимается над деревней. На белой гладкой поверхности следы обычно заметны издалека, но они ничего не нашли. На дорогах же, где следы были, их оказывалось слишком много, все они слишком перепутались, чтобы можно было распознать нужные. Так что они продолжали искать наугад, одни идя по этой дороге, другие по той, и почти одновременно дошли до леса. Тут дороги терялись. Напрасно они колошматили по кустам, нигде не находя ничего, что указывало бы на чье-то присутствие. Только время от времени показывалась большая серая птица, тяжело взбиравшаяся под укрытие из разросшихся ветвей, образовавших что-то наподобие естественного навеса, и в отчаянии там билась. Еще они спугнули зайца, которого даже не смогли поймать. И ничего более, совсем ничего. Чем выше они поднимались, тем больше вокруг громоздилось квадратных глыб, одна к другой, словно преграждён им путь, да попадались всякого рода белые видения, которые были на самом деле поваленными стволами, кустами и обломками скал. Дело шло к вечеру, вскоре упорство их поистратилось. И когда они прошли сквозь первый лес, а после него предстало нечто вроде очередного горного яруса, они собрались и пересчитали друг друга, и стало очевидно, что у них уже не хватит сил пройти лес, разросшийся далеко вперед, еще более густой и еще более грозный, смыкающийся с самими скалами.
Они потоптались какое-то время на месте, кто-то проговорил: «Если хотим вернуться до ночи, мешкать не стоит».
*
Их ждал горячий кофе, в кухнях горел огонь. Они сели у пламени. От одежды шел пар.
Они говорили:
— Мы сделали, что могли.
— Это злой рок.
И говорили друг с другом шепотом, на ухо, речь шла о вещах, о которых не осмеливаются сказать громко.
Но все же было и то, о чем толковали в полный голос. Так бежал по деревне шум, что с тех пор, как исчез Браншю, никто не видел и Лота.
Так и было. Лот не появлялся дома в течение всего дня, а когда наступил вечер, старая Маргерит уже вся измучилась от ожидания. К тому же случившееся днем повергло ее в смятенье, этот человек ее вылечил, она была при смерти, когда он пришел, и ему стоило лишь взять ее за руку, чтобы вернуть к жизни. Как бы там ни было, существует некий долг. А тому, кому не можешь отплатить, отдашь все. Теперь же толкуют, что человек этот злой. Они разломали ему весь дом, а потом пустились в погоню.
Она была одна, она сидела, прислушиваясь: из деревни все еще доносился шум, хотя было уже поздно, но, кажется, никто не хотел ложиться. Словно настала еще одна ночь Рождества, ложного Рождества. Пробило полночь, люди продолжали ходить взад и вперед мимо ее двери. Было слышно, как болтают в соседних домах. И с трудом поднимая голову (сидя перед огнем в старом и плоском черном корсаже, огромной юбке в складках), каждый раз, когда слышался звук шагов или чей-то голос, она спрашивала себя: «Это он?»
Лот не возвращался. Постепенно все стихло, пробило час, и скоро должно было пробить два.
Она вернулась в спальню, начала раздеваться. Ей показалось, что кто-то пытается нащупать замочную скважину. Она прислушалась. В самом деле, кто-то пытался открыть ключом входную дверь, это был старый и непростой замок с потайной задвижкой. В конце концов послышался щелчок. Она больше не медлила, наполовину раздетая, поспешила на кухню. Дверь без всякого скрипа медленно отворилась, и она увидела сына. Подняв руку, он сделал ей знак молчать.
Лот затворил дверь с такой же осторожностью, с какой и открывал, подошел ближе и прежде, чем она успела раскрыть рот, сказал:
— Мать, — он говорил очень тихо и быстро, — собери мне хлеба, сыра, вяленого мяса и бутылку вина. И дай еще одеял, самых теплых, тех, что у меня на кровати… Она обратила внимание только на последнюю фразу, сказав:
— А ты?..
Он продолжил, не отвечая:
— Пожалуйста, поторопись, уже поздно и ночь скоро пройдет…
И поскольку она не сходила с места, он сам пошел открыть кладовку, взяв оттуда лежавшие на тарелках продукты…
— Андре!
Он обернулся.
— Андре, сынок, скажи, что случилось!
— Что тебе сказать?
— Скажи, кому…
— Это правда, мать? Ты еще не поняла?
Он выпрямился, она видела, как блестят при свече большие черные глаза. Она видела, что это ее сын, что он большой, красивый. Она видела, что одежда его промокла, на бороде капли от растаявшего снега.