Сатанинские стихи полностью

— А, это Вы, Салат{14}-баба, как здорово! Ух ты, старина Чамч! — обратился он к падающему рядом с ним головой вперед, как бесплотная тень, субъекту в сером костюме и в застегнутом на все пуговицы жакете, с раскинутыми в стороны руками и в будто бы само собой разумеющемся неправдоподобном котелке боулера{15}, с выражением ненависти к прозвищам. — Эй, Вилли{16}! — завопил Джибрил, снова перевернувшись из-за этого. — Благословенный{17} Лондон, бхаи{18}! Мы прибыли сюда! Эти ублюдки там никогда не узнают, чем были поражены. Метеором, или молнией, или карой Божьей. Из тонкого воздуха{19}, бэби{20}! Дхаррраааммм{21}! Бум, нет? Какое явление, яар{22}! Клянусь: плюх!

Из тонкого воздуха: Большой взрыв — и пали звезды{23}. Универсальное начало, миниатюрное эхо рождения времени... Огромный авиалайнер Бостан{24}, рейс АI-420{25}, внезапно раскололся высоко над большим, гниющим, прекрасным, белоснежным, освещенным городом, Махагони{26}, Вавилоном{27}, Альфавилем{28}. Но Джибрил уже назвал его, и я не буду вводить вас в заблуждение; Благословенный Лондон, столица Вилайета{29}, мигал мерцал переливался{30} в ночи. Едва недолговечное раннее солнце пронзило сухой январский воздух над вершинами Гималаев{31}, вспышка исчезла с радарных экранов, и тонкий, разреженный воздух наполнился телами, спускающимися с Эвереста{32} катастрофы в молочную бледность моря.

Кто я?{33}

Кто здесь еще?

Самолет, треснувший пополам; стручок, разбрасывающий свои споры{34}; яйцо, раскрывающее свою тайну{35}. Два актера — гарцующий Джибрил и разодетый в пух и прах господин Саладин{36} Чамча{37} с нелепыми запонками — падали, подобно лакомым крупицам табака из сломанной старой сигары. Выше, позади, ниже них повисли в пространстве откидные кресла, стереофонические наушники, тележки с напитками, пакеты для блевотины, посадочные талоны, беспошлинные видеоигры, соломенные шляпки, бумажные стаканчики, одеяла, кислородные маски. Также — более чем несколько мигрантов на борту{38}, да, необходимое количество жен, с пристрастием допрошенных бдительными официальными властями о длине и различиях родинок на гениталиях их мужей, и некоторое число детей, в чьей законнорожденности у британского правительства были серьезные основания сомневаться, — смешанные с остатками самолета: одинаково фрагментированные, одинаково абсурдные; здесь парили обломки душ, разрушенные воспоминания, сброшенные личины, разрозненные наречия, раскрытые тайны, непереводимые шутки, сломанные будущности, потерянные любови, забытые значения пустых, громких слов родина, имущество, дом. Пораженные этим несколько нелепым взрывом, Джибрил и Саладин стремительно падали подобно пучкам травы, выпавшим из небрежно разинутых аистиных клювов{39}, и оттого, что Чамча падал головой вперед, в положении, предпочтительном для младенцев, входящих в родовой канал, он начал чувствовать некоторое раздражение из-за отказа своего спутника падать этим простым манером. Саладин пикировал, тогда как Фаришта ловил воздух, обнимая его руками и ногами, молотя его, как уставший актер, потерявший чувство меры. Ниже, скрытые облаком, ожидали их появления неторопливые холодные воды Английского пролива, где должно было состояться их водяное перерождение.

— Разодет я, как картинка, — пел Джибрил, переводя на английский старую песню в подсознательном трепете перед древней сверхдержавой, — Я в английских ботинках, в русской шапке большой, но с индийской душой{40}.

Облака пузырились под ними, и — возможно, благодаря мистической силе их общего сверкающего нимба, уподобившего молотам рассвета могущественное вращение грозовых туч, а может быть, из-за этой песни (один исполняет, другой — освистывает исполняемое), или это был их бред, порожденный взрывом, спасший их от полного предвидения неизбежного... но, какова бы ни была причина, эти двое, Джибрилсаладин Фариштачамча, приговоренные к бесконечному и все же близящемуся к завершению ангельскомудьявольскому падению, не заметили момента, когда начался процесс их трансмутации{41}.

Мутации?

Дасэр{42}; но не случайной. Там, в воздушном пространстве, в этой мягкой, незримой области, благодаря возможностям прежних веков породившей многие возможности веков новых; ставшей теперь одной из важнейших сфер взаимоотношений, дорогой для путешествий и полем для битв; маленькой планетой-в-себе{43} и вакуумом могущества, наиболее опасной и уязвимой из сфер{44}, иллюзорной, прерывистой, метаморфической (ибо когда ты бросаешь все на ветер, все становится возможным), — там, в вышине, в наших безумных актерах происходили перемены, могущие порадовать сердце старого господина Ламарка{45}: под чрезвычайным давлением окружающей среды они приобретали необходимые характеристики.