Говоря об отношениях Елены Рерих к животным, надо заметить, что она не была такой уж «зеленой», как некоторые из современных нью-эйджеров, всерьез обеспокоенных вымиранием акул-людоедов. Елена Рерих более практична: «Счастье миров может слагаться и без бегемотов и носорогов, очень отвечавших складкам былых напластований. Если известного рода люди являются подражанием бегемотов, то — та же участь. Животные должны работать, должны завоевывать право на жизнь» (Озарение, 3,6,14). Так что очень может быть, что когда теософы проломятся по миру «как слоны лес переходят»[853], то бегемотов не останется…
А еще Елене Ивановне, как мы помним, во дни особенно напряженных контактов с Космосом было трудно переносить голоса детей[854] … Также — no comments.
Я не утверждаю, что Рерихи набросали какое-то небывало мрачное общество. Нет — они лишь довольно тщательно воспроизвели стереотипы утопического мышления, обогатив жанр социальной фантастики оккультными орнаментами. Логика их мысли вполне понятна. Понятен и манифест авангардистского художника Малевича, увлекавшегося теософией[855]: «бросить весь накопленный багаж блага вчерашнего… разбить Церковь, семью, уничтожать старые города и деревни каждые пятьдесят лет… создать экономический совет по ликвидации всех искусств старого мира»[856].
Кроме того, я знаю, что и из трудов православных публицистов можно набрать коллекцию вполне пугающих предложений и общественных идеалов, в которой окажется немало общего с рериховской теократией. Например, в 20-е годы нашего века софийский архиепископ Серафим (Соболев) в книжке «Русская идеология» предлагал ввести смертную казнь для проповедников атеизма… Но ведь архиеп. Серафим — не основоположник православия. В многовековой истории Церкви, начинающейся с Евангелия, он не более чем весьма периферийная фигура. Вот если бы возникла «Истинно-православная Серафимовская Церковь», то ее надо было бы бояться, потому что любая религиозная община стремится к буквальному исполнению всех заветов своего основателя.
В Православной же Церкви есть Евангелие для того, чтобы выправлять слишком человеческие, слишком страстные, слишком «сиюминутные» порывы позднейших проповедников. Но рериховцы считают себя выше суда Евангелия. Евангелие для них не достаточно «подлинно» («Невозможно допустить, чтобы Евангелия, из которых первое написано чуть ли не через сто лет после ухода Христа, и после того, как они прошли цензуру стольких ревнителей, могли в точности выражать мысль Христа»)[857]. А вот труды Рерихов и Блаватской — это как раз непогрешимое «священное писание». По законам религиозного мышления труды основателей движения, как находящиеся в несравненной близости к Источнику Истины, воспринимаются в качестве несравненно более истинных, чем размышления любых последующих учеников. И если о неудачных мыслях одного из тысяч православных епископов достаточно лишь пожалеть, то такие же советы
Во всяком случае разговор о прелестях оккультной теократии был необходим хотя бы для того, чтобы показать, что теософия не имеет никакого нравственного преимущества над историческими религиями. Идеал теософии не является более бескровным, чем практика исторических религий. А потому вполне непонятна логика мысли тех, кто и поныне пытается рекламировать «Живую этику» Рерихов как высший плод духовного развития человечества.
Я также не утверждаю, что Валентин Сидоров или Людмила Шапошникова (нынешние возглавители рериховского движения) лелеют в своих сердцах очертания подобных утопий и на ночных совещаниях составляют инструкции на тему «Как нам организовать революцию»[858]. Дело не в их личных амбициях. Сами по себе они, наверно, добрые люди.
Но они нашли себе недоброго советчика. Тот Дух, что стоит за их плечами, тот Дух, что вдохновлял Блаватскую, Рерихов и прочих оккультистов и христоборцев — это дух мировой злобы. «Он был человекоубийца от начала, он лжец и отец лжи» (Ин. 8,44)… Самообоготворением, надеждой на «истинный гнозис» и безбожное бессмертие соблазнил он первых людей. С помощью тех же уловок он и ныне вербует своих слуг.
