Три черты буддистского учения оказались неприемлемыми для индийского религиозного сознания: отрицание реальности мира, отрицание реальности будущего мира и отрицание значимости доброделания. Индия не могла забыть «Бхагавадгиту», проповедь «поклонения в любви». В этой поэме (местами довольно двусмысленной, как вся языческая мистика), по замечанию С. Ф. Ольденбурга, «звучат чувства, которых мы не видим в буддизме: пламенная вера человека, нашедшего истину в Боге»[1044].
Не только христианство почувствовало запах смерти в буддизме. В Индии буддизм также вызвал ответную полемику. И падение буддизма в Индии произошло не в силу кровавых гонений со стороны мусульман, как это раньше бездоказательно утверждали; он изнемог в духовной борьбе с энергичными мыслителями-индуистами, с поклонниками Вишну.
Величайший философ Индии — Шанкара (788–820 н. э.), создатель системы адвайты, был сознательным анти-буддистом, реставратором религиозной философии брахманизма.
Отличие между буддизмом и брахманизмом прекрасно сформулировано акад. Ф. И. Щербатским: Дармакирти (величайший буддийский философ, живший, вероятно, в 7 н. э.) отрицает реальность познаваемого нами мира явлений и на этом останавливается. Шанкара же отрицает реальность мира явлений только для того, чтобы этим путем установить истинное бытие своего Брахмана — единой и вечной духовной субстанции[1045].
И хотя сам Шанкара был пантеистом и не признавал реальность Личного Бога, все же, по наблюдению Г. Померанца, «большинство философов, живших после Шанкары — это бхакты, поклонники божества в какой-то определенной, личной форме, творца и спасителя. Точка зрения адвайты их не устраивает. Мадхва пошел еще дальше, совершенно отрицая тождество человека Богу. Он утверждает четыре различия: Бога и души, Бога и материи, души и материи, отдельных душ и отдельных частиц друг от друга»[1046]. Это уже, замечу, концепция, вполне близкая средиземноморским религиям (так что если уж и наводить мосты между мыслью Запада и Востока, то делать это лучше не в «Шамбале», а через традицию индийского персоналистического теизма).
Философы нашли свои аргументы для преодоления буддизма, а народ — свои. «Жизнь мирян, сочувствовавших буддизму, слишком мало изменилась, — замечает тот же автор. — Если раньше полноценным духовным существом был брахман, то теперь им стал монах. Сочувствующие могли „получить заслугу“, подавая ему милостыню, и за это надеяться на лучшую карму в следующем рождении; но то же самое предлагает верующему
В результате уже к IV веку н. э. даже в месте рождения Будды буддистов не осталось… «Повсюду в средние века мировые религии вытесняют и поглощают местные культы, — в Индии наоборот: местная религия, индуизм, поглощает мировую, буддизм», — констатирует Г.Померанц[1048]. Я бы, впрочем, это оценил иначе: повсюду в «средние века» более человечные идеи вытесняют более бесчеловечные культы (за исключением, пожалуй, иудаизма, трансформировавшегося из открытой религии в замкнутый национальный культ, и из ясной монотеистической религиозной системы в люциферическую каббалистику — зародыш «Тайной Доктрины»). Индуизм отстоял право человека не быть только философом субъективно-идеалистического вкуса.
Те же народы, что на периферии индийской культуры приняли буддизм[1049], наполнили его философскую терминологию своим культовым содержанием. Но принятие буддизма надолго задержало их религиозное развитие. Буддизм полемизирует с монотеизмом. Эта полемика могла быть достаточно интересной и плодотворной в народе с развитой философской культурой, уже прорвавшейся сквозь многобожие к пониманию Единства. Но когда антимонотеистический запал буддистской проповеди попал в руки к шаманским племенам, он оказался средством для консервации самых примитивных форм религиозности. Родился тибетский ламаизм.
