Дверцу экипажа она отворила сама, сама же забралась внутрь, не дожидаясь, пока ей помогут, и выбрала то место, которое понравилось ей. В дороге же столь открыто рассматривала обоих сыщиков, что это граничило с бесстыдством. Даже Кошкин смутился, чего с ним давно уже не бывало, а Воробьев и вовсе затих в углу, не проронив за поездку ни слова. Еще немного, и Мишина первой начала бы задавать вопросы, наверняка неудобные, а потому Кошкин поспешил опередить ее хотя бы в этом.
– Давно вы служите у Соболевых, Елена Андреевна?
– Пять лет.
– Довольны местом?
Кошкин спросил это с понимающей улыбкой, рассчитывая на какую-никакую откровенность. Но Мишина ответила бесстрастно и коротко.
– Вполне.
– Ваши родители живы? К какому сословию принадлежат?
– Я никогда не знала своих родителей, я выросла в сиротском приюте.
Мишина ответила и вздохнула. Скорее, это был усталый вздох, а не печальный. А после, переведя взгляд с лица одного сыщика на другого, она уточнила:
– Полагаю, вам нужны подробности? Что ж, мои родители, думаю, сделали для меня лучшее, что могли, а потому не виню и никогда не винила их. Мой отец, должно быть, был младшим офицером, потому как меня приняли в Николаевский сиротский институт, где я получила весьма достойное образование. По завершению я вернулась в приют, где выросла, и три года преподавала девочкам словесность, арифметику и музыку. А после одна из попечительниц приюта порекомендовала меня Соболевым – они как раз искали гувернантку для дочери. О большем я и мечтать не могла.
Рассказ был невеселым и совсем не вязался с внешностью этой барышни, которая, ко всему прочему, была очень миловидной и не чуралась подчеркивать это кокетливым нарядом и модной прической из подвитых светло-русых волос. Очень противоречивый рассказ.
– Это правда? – с живым интересом спросил Кошкин. – Вы никогда не мечтали о большем?
– Я полагаю, что мечтать вовсе вредно, – не моргнув глазом, ответила Мишина. – А для девушки, которой не на кого рассчитывать, кроме себя самой, это еще и опасно.
Кошкин хмыкнул, прищурился:
– Если не мечты, так цели у вас точно есть, не так ли? Выйти замуж, зажить своим домом?..
– Выйти замуж? Полагаете, все девушки ставят себе цель выйти замуж?
– Большинство… – поправился Кошкин.
– В таком случае, и большинство мужчин ставят себе целью быть женатыми – причем, удачно. Однако, к примеру, вы, Степан Егорович, все-таки не женаты. Хотя по возрасту и статусу уже давно должны бы. Интересно, почему?
Все-таки Елена Андреевна осмелилась задавать вопросы, и весьма щекотливые.
– Быть может, я просто не ношу кольца, – пожал плечами Кошкин.
– Нет, я знаю, что вы не женаты.
Мишина глядела на него доверчивыми глазами олененка и мило улыбалась. Должно быть, это сиротский приют научил казаться ангелом, даже если на самом деле ты мелкий бес в юбке. Слава богу, Кошкин на ее вопросы отвечать был не обязан.
– По моему опыту, люди, которые не стремятся быть женатыми, обычно очень не прочь связать свою жизнь с одним конкретным человеком, – с улыбкой отозвался он.
И, внимательно наблюдая за хорошеньким лицом гувернантки, отметил, как по нему пробежала тень. Неужто угадал?
– Если вы пытаетесь дознаться, не любовница ли я Денису Соболеву, то могу заверить вас, что нет. Денису Васильевичу уже сорок пять, а я не увлекаюсь пожилыми женатыми мужчинами.
Что ж, Елена Андреевна была убийственно прямолинейна.
– Его брат, полагаю, больше подошел бы вам по возрасту? – столь же прямо спросил Кошкин.
– Возможно. Но Николай Васильевич слишком легкомыслен и ненадежен. А кроме того, он не в состоянии содержать жену и дом: сам живет на полном содержании Дениса Васильевича. Право, будь я вольна выбирать, предпочла бы старшего брата, – она снова мило улыбнулась.
Бросив взгляд на лицо Воробьева, Кошкин без труда прочел, что ему эта девушка неприятна до крайности. Кошкину и самому было не по себе. Редко бывает так, что допрос хорошенькой девушки выматывает больше, чем даже допрос бывалого уголовника.
– Позвольте спросить, Елена Андреевна, с вашей подругой вы откровенны так же, как с полицией?
– Моя подруга, в отличие от полиции, не считает, что это я убила ее мать. А потому мне стоит быть с вами откровенной. Я всего лишь хочу прослужить у Соболевых до замужества Люси и не хочу неприятностей.
Что ж, логично…
– Я не считаю, что вы убили Аллу Соболеву, – все-таки заверил ее Кошкин. – Пока что вы не давали повода так думать. Однако гувернантка обычно непредвзята и лучше видит все, что происходит в семье. Вы ценный свидетель, Елена Андреевна, и только. И все-таки, могу я спросить: ведь это вы надоумили вашу подругу отнести дневники Аллы Соболевой в полицию? Зачем?
Мишина горделиво вскинула хорошенькую головку:
– Я уже говорила вам: Ганс Нурминен невиновен, а я считаю преступным не попытаться спасти невиновного от тюрьмы.
– Почему вы считаете, что он невиновен? – делано удивился Кошкин. – Вы с ним знакомы?
