«Не тронь меня!» — кричит она с итальянским акцентом, а камера наезжает вместе с медленно приближающимся Брутом, сама становится Брутом, и все существа из плоти и крови, сидящие в стальных хромированных автомобилях перед гигантским экраном кинотеатра, невольно выпрямляются, мигая и ощущая прилив крови к голове. Даже пропитанный неоновым светом воздух над машинами для приготовления сладкой кукурузы насыщен томительным ожиданием; ряды погашенных фар тоже смотрят на экран и ждут.
Когда камера достаточно приблизилась к постели и уже можно разглядеть последний крик моды этого года — «ложбинки нет, соски наружу» — волосатая рука Брута выныривает на экран и бьет с оттяжкой сидящую на постели женщину по мраморной щеке (расхлябанная музыка подчеркивает этот момент), слышен треск разрываемого шелка — рука уже движется где-то внизу, за пределами экрана. Ее лицо, по-прежнему крупным планом — сорок три фута шесть дюймов от всклокоченных волос до ямочки на подбородке — вжимается в сатиновую подушку, а тень Брута накрывает ее, громкость звука постепенно нарастает. «Не тронь меня! Мне больно!»
Герб Рейл, сидя за рулем автомобиля, наконец начинает осознавать, что рядом с ним происходит какая-то возня. Карин уже давно спит на заднем сиденье, а у Дейва, обычно угомонявшегося к этому часу, сна ни в одном глазу. Жанетт полунельсоном захватила его голову и пытается другой рукой прикрыть ему глаза. Дейв подбородком упирается и отжимает ее запястье. При этом оба они ухитряются время от времени бросать жадные взгляды на экран и приобщаться к действию кинофильма.
Герб, тоже жадно следит за экраном и, не поворачивая головы, спрашивает:
— В чем дело?
— Нечего ребенку на это смотреть, — шипит Жанетт. Она даже слегка задохнулась то ли из-за Дейва, то ли из-за переживаемых страстей.
«Мне больно! — пронзительно верещит Она на экране, по ее лицу проходит дрожь и глаза закрываются. — А-а-ах… — уже стонет она… давай, давай, сделай мне больно, еще, еще-о-о».
Дейв срывает с глаз руку матери:
— Я хочу смотреть!
— Будет так, как я скажу или… — гаркает на него Гейл, глядя на экран.
Тут обезумевший Дейв кусает Жанетт за руку. Она взвизгивает и жалуется:
— Он укусил меня!
Теперь с экрана не менее, чем на семидесяти футах суперполихроматической пленки со звуковой дорожкой, торопливо и кратко объясняют, что уже давно произошло недоразумение, и что Она и Брут фактически состояли все это время в браке, что Она ужасно страдала все это время, что их матримониальные безумства объясняются, на самом деле, легальностью их брака. Экран заливает яркий солнечный свет, звучат медные трубы, и ошарашенные зрители разминают ноги и мигают, привыкая к прежней действительности.
— Не надо разрешать ему смотреть все это, — прокурорским тоном говорит Герб.
— Я и не разрешала, он сам смотрел. Да еще и укусил меня.
Возникает пауза, и тут-то Дейв понимает, что он совершил что-то наказуемое; мальчик не знает, как выйти из этого положения, в конце концов он начинает всхлипывать и ударяется в слезы. Его утешают и дают малиновый шербет и рогалик. Первоначально шербет был на палочке, но потом он сполз с нее; Дейв не знает, что делать с ним — сначала он прилип к руке, а затем стек точно на складку на брюках. Герб разрешает это затруднение, запихнув весь кусок сыну в рот. В этот момент экран вновь вспыхивает, и начинается второй фильм.
— Наконец-то фильм для Дейва, — на второй минуте выносит приговор Герб. — Почему бы им вначале не показывать вестерн, тогда детям не придется смотреть, что им не положено.
— Садись мне на колени, дорогой, — зовет Жанетт. — Тебе видно?
Дейву хорошо видна схватка на краю пропасти, падающее тело, старик с переломанными костями у подножья, злодей в широкополой шляпе, склонившийся над ним, хлынувшая изо рта старика кровь: «Я… Чак… Фрич… помоги!» Злодей хохочет: «Ты Чак Фрич? Да? Именно это я хотел знать!» С этими словами злодей выхватывает кольт сорок пятого калибра, грохочет выстрел, тело старика содрогается от попавших в него пуль, бедняга корчится в агонии, изо рта его вырываются стоны. Камера уже не показывает, как злодей наступает ковбойским сапогом на лицо старика, зато видно, как он ударом ноги спихивает тело с уступа и оно летит далее вниз в каньон.
Выезжая из кинотеатра на замызганную улицу, Герб задумчиво произносит:
— Да, завтра я позвоню им, я спрошу у них, почему они не показывают вначале вестерн.
