— Так что скажешь, что посоветуешь?..
— Надо подумать, Федя... — пробормотал я, едва ворочая пересохшим языком. Теперь уже не голова Ковальчука, а моя собственная катилась в корзину, срезанная гильотиной... И туда же падал, беспомощно распластав страницы, наш журнал...
— Думать-то надо, да времени нет... — Ковальчук взглянул на часы. —
— Вот начальство и всполошилось: давай, мол, Федя, выручай...
Ковальчук вздохнул. Его лицо сделалось печальным, глаза погасли:
— Что меня тревожит, это как ваши ребята к такому делу отнесутся.
— Верно, — согласился я, — с ребятами надо поговорить...
— Про то тебя и прошу, — кивнул Ковальчук. — А я на обратном пути к вам заверну...
Он поднялся. Он шел по аллейке, прихрамывая, поигрывая тростью. На фоне светлой, пронизанной солнцем листвы и пестро, по-летнему одетых людей черная его фигура выглядела зловеще. Я вспомнил, как несколько лет назад мы познакомились, живя в гостинице и дожидаясь решения издательства, куда мы привезли — он третий или четвертый, я — свой первый роман.
— Ты еще молодой, — говорил он, — пишешь про культ личности, про Сталина, репрессии... А я пташка стреляная... Чую — политика вот-вот переменится... Что тогда?..
Он желал мне добра. Он угощал меня коньяком в гостиничном буфете, куда я не заглядывал, довольствуясь купленными на углу пирожками. Он делился со мной опытом, как старший товарищ...
Когда я вошел в редакцию, наша комната была уже в полном сборе. Иван Дроздов горой нависал над грудой рукописей, принесенных к нам в отдел. Николай Пыжов, склонясь над газетой, саркастически морщил круглое курносое лицо и постукивал по столу яростно стиснутым кулаком. Маленький, пружинистый Валентин Ребров разговаривал по телефону с автором, нетерпеливо пританцовывая возле тумбочки, на которой стоял аппарат. Алексей Никитин, выпростав из-под стола журавлиные ноги, смотрел в пространство перед собой, пуская тонкогубым ртом колечки дыма и должно быть придумывая подходящий заголовок для лежавшего перед ним очерка, он был мастер на оригинальные, не затрепанные заголовки.
— Братцы, — сказал я, распахнув дверь, — Федя приехал!..
Никто не вздрогнул, даже не пошевелился в ответ на мои слова. Каждый продолжал заниматься своим делом — Дроздов разбирал почту, Ребров беседовал по телефону.
— То-то в редакции запахло «Золотым руном», — обронил Никитин и что-то черкнул у себя на столе. — Что нужно этому Язону в нашей Колхиде?..
— Должно быть, привез новый роман, — усмехнулся Пыжов, не отрываясь от газеты. — Про искусственное осеменение овец...
— Об овцах уже написано, — возразил Дроздов, качнув головой в сторону шкафа с забракованными рукописями, среди которых был и последний роман Ковальчука о внедрении в одном из целинных совхозов передовых методов животноводства, в том числе искусственного осеменения овец. — А поскольку об овцах уже написано, теперь в самый раз перекинуться на верблюдов...
— Или на слонов, — прикрыв трубку ладонью, ввернул Ребров. — Смотришь, и на госпремию потянет...
Они еще ничего не знали, потешаясь над Ковальчуком...
— Все гораздо хуже, — сказал я и выдал все, что мне было известно.
В наступившей тишине долго, настойчиво звонил телефон, но никто из нас не поднимал трубку.
— И все-таки мне как-то не верится, — проговорил Никитин задумчиво, выйдя из-за стола и прохаживаясь по комнате взад-вперед. — Заменить Старика... Живого классика... Горьковского питомца... И на кого?.. Как хотите, — он поскреб макушку, — а в голове у меня не укладывается...
— Старик неуправляем, — сказал Дроздов. — То есть не то чтобы неуправляем, но с ним хочешь не хочешь, а надо считаться: имя, авторитет, старые заслуги... А Федя Ковальчук... «Партия велела: «Надо!» — комсомол ответил: «Есть!»
— М-м-мда-а... — Пыжов старательно и без всякой надобности протирал очки. — Пожалуй, Федя и вправду подходящая кандидатура. Во-первых, полная бездарность. Во-вторых — безупречная репутация: работал в обкоме инструктором... К тому же — фронтовик...
Ребров не дал Николаю загнуть третий палец:
— Да он всю войну вохровцем был, пленных стерег!..
— А нога?..
— С вышки свалился!..
Взорвав общее молчание, Пыжов грохнул вдруг обоими кулаками по столу, чуть не проломив полированную столешницу:
— Ну, скоты!.. — выдохнул он, побагровев. — Ну, подонки!.. Ну...
Затем последовали выражения, усвоенные им в родной деревне, потом на флоте, где служил он действительную, потом в литературной, высокоинтеллектуальной среде, придавшей им окончательный блеск... Не знаю, какую часть из них ухватил появившийся в этот момент на пороге Федя Ковальчук.
