— «В какую-то...» — передразнил меня Липкин. — Вот видишь, и сам не помнишь... А я помню: «В тревожную даль зовет...» В тревожную, в тревожную... Боже, какими мы были дураками!.. — Он рассмеялся, черты лица его расплылись и смягчились.
— Но сейчас не о том речь... Я хотел спросить у тебя: чего это ты вдруг надумал?.. Ты хоть понимаешь, что ты с собой делаешь? Я ведь по тем краям поездил, повидал кое-что... Думаешь, там ты кому-то нужен будешь? Здесь тебя когда-никогда, а печатали, а там кто тебя печатать станет?..
— Все это мне известно, Боря, — сказал я. — И все думано-передумано...
— И ты понимаешь, что для тебя это — конец, самоубийство?
— Понимаю.
— Тогда — почему же?..
Взгляд, пронзивший меня, сделался скорбным и мудрым, как у старого попугая, который всю свою столетнюю жизнь прожил за прутьями клетки.
— Что же, могу ответить, — сказал я. — Хотя это, конечно, не ответ... — Я почувствовал, как дернулось, заколотилось мое сердце. — Когда моя дочь заговорила об отъезде, а я был уверен, что она и мысли такой не допускает, так я ее воспитал... И вот она взяла и заговорила, и я перебрал все аргументы, и те, и эти, и она барахталась в них, не в силах опровергнуть, и я жалел ее, а себя ненавидел за то, что так жестоко издеваюсь над ребенком... И знаешь, чем она меня сразила?.. — Папа, — сказала она, — я не хочу, чтобы мой сын когда-нибудь повторил твою судьбу... Твою или Ефима Иосифовича... (Так звали Левина). Она хорошо помнила Левина. Приходя к нам, он сажал ее, совсем еще малышку, к себе на колени, доставал из кармана шоколадку и рассказывал смешные истории...
Бывают моменты, когда слова излишни. Липкин сидел, обхватив голову руками, черные, с густой проседью волосы топорщились между напрягшихся пальцев. Прошла минута, другая... Он тяжело поднялся, заскрипев креслом, вышел из-за стола. Я поднялся ему навстречу.
— Понимаю, — сказал он, обняв меня за плечи, опустив голову — щека к щеке. — Все понимаю... — Мы постояли, как бы прислушиваясь к дыханию друг друга.
Вдруг он отстранился, взглянул на часы и быстрой, деловитой походкой вернулся к столу.
— Ну, говори, что для тебя сделать?..
Я напомнил ему об энциклопедии.
— Я серьезно спрашиваю, чем тебе помочь? — Он откинулся на спинку стула и смотрел на меня в упор. Какое-то самолюбиво-ребячливое выражение мелькнуло в его глазах, сердито блестевших из-под лохматых бровей. Казалось, если я не отвечу, он смертельно обидится.
Я рассмеялся.
— Боря, — сказал я. — Ты уже однажды помог мне... За такие штуки тебя тогда запросто могли вытурить из редакции...
Пухлые губы Липкина тронула довольная усмешка.
— Думаешь, мне мало тогда досталось от главного?.. Ему ведь тут же настучали, кто я и с кем вожусь. Все было... — Но тут он снова сделался серьезным, даже мрачным.
— Сдается мне, ты все-таки чего-то недопонимаешь. По-твоему, в наше время кому-нибудь еще нужны эти выдумки — мораль, совесть, истина и все такое?.. Чушь! В них сейчас не верят даже дети!..
Он отрывисто щелкнул ящиком стола и сунул мне в лицо зажатую в кулаке пачку грязно-зеленых бумажек:
— Вот во что верят люди, вот что им нужно! Кто владеет этим — владеет всем!.. И теперь... — Он кинул деньги в ящик и с треском его захлопнул. Его лицо потемнело, голос налился и стал грозным: — Теперь мы увидим, кто и у кого попляшет!..
Прежде, чем я успел что-то сказать, за дверями послышались голоса, шаги, наружная дверь тамбура взвизгнула еще не успевшими разработаться петлями.
— Я, кажется, предупреждал!.. — с досадой крикнул в селекторную трубку Липкин. И смолк.
Распахнулась дверь. В кабинет без стука, уверенным хозяйским шагом вошел Святослав Родионов.
Я обалдело уставился на него...
Дело в том, что был он злейшим нашим врагом, Святослав Родионов, моим и Липкина, правда, по разным причинам...
Еще недавно являлся он чем-то вроде всевластного визиря при шахе или султане, занимая с виду малозначительную должность — был помощником при Первом Лице в нашей республике. Однако стоило ему обронить пару слов
