— Поверстать-то в бояре легко, да только куда их сажать? — Мишка вспомнил дедово высказывание об иеромонахе Илларионе и добавил: — А даже если и посадишь, примет ли их земля?
— Молодец! — Нинея расплылась в довольной улыбке. — Умница, о главном спросил! А только и мы не дураки! Ты думаешь, куда Корзень своих новых бояр сажал? Да туда, куда я указала! Он за этим ко мне и приезжал, а ты, поди, решил, что просто из вежливости? Ратнинская сотня сто лет на этих землях силой продержалась, но вечно воевать нельзя! Настала пора своими становиться. И дреговичам пришла пора признать, что в Ратном сплошь их родня живет — за сто лет сколько девок замужем в Ратном оказалось? Да в каждой семье! Вот о том у нас с твоим дедом разговор и шёл: Кунье городище должно быть последней кровью между дреговичами и Ратным! Умных и сильных бояр роды на своих землях примут и отроков в дружину дадут, а ты этих отроков в своей воинской школе выучишь. Ну, развеяла я твое второе сомнение?
Сразу отвечать утвердительно, пожалуй, не стоило. Слишком многое оказалось неожиданным, слишком многое надо было обдумать, но сделать это можно было и потом, поэтому Мишка молча кивнул и загнул третий палец:
— Третье сомнение мое — дед. Он был близким другом князя Ярослава Святополчича, женат на его сводной сестре. Понимаешь, баба Нинея, дед неравнодушен к судьбе младших братьев Святослава, которые в Пинске на кормлении сидят. Но особенно он считает себя обязанным позаботиться о старшем сыне покойного князя Ярослава — Вячеславе Клецком. Вячеслав не мальчик — почти ровесник моему отцу, но князь без княжества, да еще и очень не любимый Мономахом и Мономашичами…
— И об этом у нас разговор с Корзнем был, — казалось, у Нинеи есть ответы на любые вопросы. — Дед твой честный муж, родню покойного друга в беде не забудет. Только… — Нинея пожала плечами, словно речь шла о чем-то не очень уж и важном. — Все зависит от того, как эти князья сами себя поведут. Хватит ума, так и найдутся для них уделы в… — Нинея запнулась, а потом, по-молодому тряхнув головой (говорить так говорить!), продолжила: — в королевстве Туровском! Герцогские короны тоже на земле не валяются…
— Нет!!! — Мишка и сам не ожидал от себя такой резкой реакции. — Нет!!! Под папу римского не пойду и людей не поведу! Ты! — Мишка вскочил с лавки. — Ты… Да как ты смеешь… Предлагать мне…
— Да дослушай ты…
— Нет, я сказал! — не дал Нинее продолжить Мишка. — Совсем обалдели со своей Ядвигой? Думаешь, я не знаю, что королевские короны папа римский раздает только католикам? Не видел латинский девиз на твоем знамени? Еще одну мясорубку устроить желаете? Сначала крестили Русь огнем и мечом, теперь перекрещивать будете? И это Велесова волхва! Да дреговичи тебя сами, как капусту, нашинкуют, и ратнинская сотня поможет, а Ядвигу с ублюдком в Польшу кнутами погонят!
— Молчи! Ты не знаешь…
— Знаю!!! Знаю, что с тобой после этого будет! Велес с тебя спросит! Я для такого дела сам к нему обращусь — знаю средство!
— Да замолчи ж ты, наконец! — снова, как и в начале разговора на улице, это был вскрик обиженной женщины. Впрочем, и Мишка уже не знал, что еще можно сказать, замолчал бы и без ее просьбы.
Нинея оперлась локтями на стол, обхватила ладонями опущенную голову и замерла, не глядя на Мишку. Из угла, где тихо сидели Нинеины внучата, на Мишку уставилась Красава. Непонятно как, но Мишка почувствовал, что детишек сдерживает уже не Нинея, а эта маленькая волхва, и у нее еще хватает сил на то, чтобы пытаться понять: что же такое происходит между бабулей и Мишаней.
Додумать мысль не удалось.
— Тебе сколько лет? — спросила вдруг Нинея, не поднимая головы.
— Тринадцать, скоро четырнадцать…
— Врешь!
— Вру…
— Так сколько?
— Тринадцать.
Нинея тяжело вздохнула, выпрямилась на лавке и обернулась к Красаве. Та подалась навстречу бабке. Волхва ничего не сказала, лишь одобрительно кивнула, слегка прикрыв глаза, Красава так и расцвела счастьем, видимо, бабкина похвала, даже такая скупая, была для нее редкостью.
