— Миша… Ты… В который раз уже. Не устаю изумляться: откуда это? От старца умудренного такое услышать — понятно было бы, но тебе всего четырнадцать! Если бы не сам тебя в купель окунал…
— Не ты первый изумляешься, отче, хотя как раз тебе-то и не с чего, — ситуацию надо было отыгрывать, и Мишка решил, что нападение — лучшая оборона. — Ты же меня не только грамоте обучал, вспомни: ты прежде всего учил меня думать. Воевода Кирилл говорит: "Плох тот учитель, которого не превзошел ученик", и он тоже приучает меня думать. Поставил под мою руку полсотни мальчишек и дал в наставники Андрея Немого. Тут поневоле задумаешься, что отроками движет и как их обуздать? А не ты ли меня поучал: "Обуздаешь их — обуздаешь себя"? Чему же ты изумляешься? Что ты такого от меня услышал, что, как следует поразмыслив, не сказал бы любой разумный человек? Спасибо тебе за науку, отче.
— Чудны дела Твои, Господи, — отец Михаил, несомненно, был польщен, но какие-то сомнения, видимо, еще оставались. — Порадовал ты меня, чадо, но…
Разговор надо было срочно уводить в сторону, и Мишка не дал священнику завершить фразу:
— А хочешь, отче, еще тебя порадую? Жертвоприношение, которое плотники якобы учинили, наветом оказалось — вранье!
— Не шути с этим, Миша, враг рода человеческого хитер и в заблуждение ввести может и людей более умудренных, чем ты… — отец Михаил осекся, поняв, что именно он только что сказал, но после небольшой паузы все же продолжил: — Речь о самом сильном и самом богопротивном колдовстве идет — о ворожбе на человеческой крови и погублении бессмертной души! Так просто это отмести невозможно.
— А я и не отметаю, отче. Я разобрался. Тебе в подтверждение навета клок одежды принесли, кровью и глиной замаранный, а глины такой на месте строительства нет! Ни на поверхности, ни в глубине. Приедешь постройки освящать, сам в этом убедишься. Вдобавок, тряпку тебе эту притащили более чем через месяц после начала строительства, а глина на ней была свежая! Может такое быть? Не может!
— Гм… — отец Михаил задумался, машинально поглаживая священнический крест. — Были и у меня сомнения, не скрою. И раб Божий Кондратий перед святыми иконами клялся, крест целовал, я видел — не врет. Выходит, навет… нет пределов злобе людской и зависти.
— Я не спрашиваю, отче, имени клеветника — тайна исповеди нерушима. Сам найду, тем более что это не так уж и трудно. А когда найду…
— Остановись, Миша! — отец Михаил выставил перед собой ладонь в протестующем жесте. — Ты и так уже, своим судом, неправедно кровь человеческую пролил!
— Я?!
— Ты, Миша, ты. За что ты убил людей в доме Устина?
— Они бунтовщиками были! Как тати в ночи, подкрались, чтобы нас убить!
— Как тати, говоришь? А ну-ка припомни: кто-нибудь из них к вам на подворье заходил?
— Они не успели…
— Заходил или нет?
— Нет, отче, не заходил.
— Значит, те, кто укрылся в доме Устина, ничем вашим жизням не угрожали?
— Они собирались…
— Угрожали или нет?!
— Нет, отче, не угрожали.
— Когда ты их преследовал, они пытались остановиться, подстеречь тебя и нанести какой-либо вред?
— Нет, отче, не пытались.
— А теперь, сын мой, обрати мысли свои к Высшему Судии! Люди шли к твоему дому с преступными намерениями, но потом передумали… Неважно почему! — священник повысил голос, не давая Мишке возможности перебить себя. — Неважно, по какой причине, передумали и вернулись домой! Ответствуй, как перед Высшим Судией, за что ты их убил?! Женщина — раба Божья Марфа — защищала свой дом и детей! За что ты ее убил? Отрок Григорий пошел за тобой по твоему приказу, значит, не ведал, что творил, и принял смерть лютую — скончался в муках! За что ты его убил?!
