— Вот-вот! А тут все в один день: Юлька ему показала, как ухо обрезано, глаз левый сам открыть не смог, попреков и угроз наслушался, забот навалилось, и — на тебе: Осьма на него ответ за жизни баб и ребятишек навесил! Да кто ж такое выдержит? Вот он и спрятался от этой жизни — ничего не видит, ничего не слышит, лежит пластом. Нету его! Нету, значит, ни о чем думать не надо, ни о чем не беспокоиться, ни за что ответ не держать.
— Кхе… Так это… Настена, чего ж делать-то теперь?
— Не знаю! И других лекарок спрашивать бесполезно — тоже не знают! И Нинея не знает! Такие случаи редко, но бывали. Ничего не действует, даже каленым железом прижигать пробовали — не чувствуют такие больные ничего! Для Михайлы сейчас это все в другом мире происходит — там, где его нет, а значит, не с ним.
— Кхе… И что, никакого средства?
— Только ждать. Может быть, сам отойдет и вернется, но… не знаю. Ему сейчас там лучше, чем здесь, зачем возвращаться?
— Он хоть слышит что-нибудь?
— Слышит… может быть. Ты слышишь, как куры за окном квохчут? Сильно это тебя касается?
— Гм, Настена… Я правильно понял, что нужно что-то, что Михайлу заденет, заставит к этому миру обернуться? — спросил приказчик.
— Правильно, Осьма, видать, не зря тебя разумником считают.
— А что это может быть?
— Ох, ну назови кого разумным, он тут же дурнем и выставится! Говорю же: не знаю!
— Не сердись, Настена, если чего не знаешь, то подумать нужно. Корней Агеич, через твои руки молодых ребят много прошло, бывают такие случаи, что они вроде как не в себе делаются?
— Кхе… Бывает. Новики после первого боя, почитай, все дуреют. Одних трясет, другие болтливые как сороки делаются, третьи как бы замирают — сидит такой пень пнем и куда-то смотрит. Рукой перед ним помашешь, а он не видит. Особенно если ранен или напугался сильно.
— Настена, похоже это на то, что с Михайлой сделалось?
— Как сказать… не совсем, но похоже.
— Корней Агеич, а что вы с такими делаете, как в разум приводите?
— Можно оплеухой. А еще лучше хмельного налить, чтобы до изумления надрался, утречком опохмелится — и порядок. Ну и еще… всякое…
— Корней! Чего ты жмешься, как девка? Баб вы им пьяным подкладываете, скажешь, не так?
— Так… Если найдутся, конечно, не всегда же полон бывает… А вообще — это первое дело от всех хворей, что телесных, что духовных. Бывает, так от крови и железа осатанеешь — себя не помнишь, а тут винца или медку хлебнул, одну-другую бабу прихватил — и как рукой сняло… Э? Настена, так ты что, хочешь Михайлу этим делом полечить?
— Четырнадцать лет, плотских утех еще не отведал… Можно попробовать.
— Кхе! Так ты что же, сама, что ли…
— Корней!!! Я тебе точно сегодня чего-нибудь отобью!
— Так для лечения же…
— Кобель облезлый! Я тебе такое лечение сейчас…
— Корней Агеич! Настена! Перестаньте! Ну что вы, как дети малые, ей-богу! О деле бы подумали, чем лаяться!
— С ним подумаешь! Только об одном — средстве от всех болезней…
— А сама-то небось и рада…
— Прекратить!!!
— Осьмуха, да ты рехнулся!
— Это ты рехнулся! Внук почти бездыханный лежит, а ты с бабой… Опомнитесь!
— Кхе… Настена, о чем это мы с тобой… Что ты там говорила?
— О чем, о чем… Все о том же! Средство измыслили, спасибо Осьме — догадался тебя о новиках расспросить, теперь надо думать, как лечить будем.
— Корней Агеич, я тут человек новый, есть в Ратном женщины, которые… гм… болтают-то всякое, а как на самом деле?
— Про которых болтают — это для удовольствия, а то, что нам требуется, — ремесло. Ближе чем в Турове не найдешь. Настена, Михайла так долго лежать может?
— А ты что, в Туров его везти собрался? Не выйдет. Он же не ест, не пьет, потихоньку слабеет. Какое-то время пройдет, и дышать перестанет.
— Какой Туров? Я о другом говорю. Ты, Настена, только не ругайся сразу… не будешь?
— Говори уж.
— Я вот подумал: может, ты кого из баб научить сможешь? Я ей заплачу, и в тайности все сохраним. Только быстро нужно, парень-то, ты сама сказала, слабеть будет.
— Ох, Корней, до седых волос дожил, а ума как у младенца. Научить… Ты взялся бы, к примеру, Осьму на дудке играть научить?
— На какой дудке? Я и сам не умею…
— То-то и оно! Я лекарка, а не… сам понимаешь. Чему я в этом деле научить могу?
— Кхе… Да кто ж вас, баб, поймет? Может, ты по лекарскому делу об этом чего-нибудь знаешь?
— Так и ты про дудку знаешь: суй в рот да дуй посильнее, вот и вся наука. Ладно, не мучайся, знаю я, кто нашему горю помочь сможет.
— Кто?
— А вот это, Корнеюшка, не твоего ума дело. Собирай Михайлу да вези ко мне в дом. А там уж моя забота: кого позвать да как все устроить. Юльку к тебе ночевать пришлю, рано ей еще таким вещам учиться, да и за Роськой приглядеть надо. Давай-ка снаряжай телегу, а я пока с Анютой переговорю. А ты, Осьма… Я думаю, ты и сам все понял, Осмомысл, не зря ж тебя так прозвали?
