— Да откуда ты знать можешь? Сопляк еще совсем…
— Мы же с тобой там душу видим, где она другим не видна, вот и знаю. От возраста это не зависит. Ты-то сам когда душу в железе увидел? Наверно, тоже отроком?
— Меня Кирьян покойный научил. Я к нему в кузницу все бегал, посмотреть. А он однажды возьми и спроси меня: «Ты как узор на этом браслете навел бы?» Ну, я и показал, а он пошел к отцу и предложил меня в ученики взять, сказал, что я красоту понимать могу. Отец сначала ни в какую, а потом согласился. А у Кирьяна сын хоть на кузнеца и выучился, да только самые простые вещи делать может. Сначала обижался на меня, думал, я какой-то секрет скрываю, а потом, видно, понял — не дано.
— Зря, значит, обижался?
— Выходит, зря…
— А ты на тетку Татьяну? Она же для тебя старалась, себя не пожалела… неужели не чувствуешь? Или тоже — не дано?
— Что же ты за малец такой? Попом, наверно, станешь — так в душу залезть… Даже и прогнать тебя язык не поворачивается.
— Это не я, это отец Михаил с тобой через меня говорил, он умеет.
— Значит, правду говорят, что тебя отец Михаил чему-то такому учит?
— Он просто меня думать учит, этому тоже учиться нужно… как ремеслу. И тоже — не всякому дается.
— Вот оно как… А придумки твои? Тоже — он?
— Я же говорю: думать учит. Оттуда и придумки.
— Чудеса… А не врешь?
— А зачем?
— Ну, мало ли… А если правда… Нет, не может быть, ты же дите еще, не мог ты сам… Ну, хорошо, если так, то дай совет. Или не можешь?
— Могу. Пойди к ней. Можешь не говорить ничего, просто посиди рядом, за руку подержи… А еще лучше, расскажи ей про то время, когда ты ее первый раз увидел, что думал, что чувствовал… А если станет прощения просить…
— Ты ж сам говоришь, что она не виновата ни в чем.
— Я говорю: ЕСЛИ станет. Не давай ей виниться, она жизнью для тебя рисковала.
— А это? — Лавр показал на височные кольца.
— А это — потом, когда оба душой отмякнете, а можешь и совсем не давать, потом случай будет.
— И правда, что ль, сходить? Как же это ты меня так, а? Дите же еще…
— Я же объяснил!
— Ну… я пошел тогда…
— Бог в помощь, дядька Лавр.
Мишкины размышления прервал раздавшийся сбоку шорох.
— Мама? Ты что, все слышала?
Мать, ничего не отвечая, молча обняла Мишку и прижала его к себе.
— Мама, не надо плакать, я как лучше хотел… Я что, что-нибудь неправильно?..
— Все правильно, Мишаня, все правильно, ты — молодец, только… не мог отче Михаил такого сказать. Он монах, женщин не знает… Видать, и правда он тебя думать научил, вот только не рано ли?
— Но если я все правильно… почему же рано?
— Потому что даже правильные дела не всегда делать надо.
Только спустя полгода Мишка понял смысл сказанного тогда матерью. Понял, когда увидел, как дядька Лавр нес ее на руках через двор — от саней к крыльцу. Понял, что никому он тогда ничем не помог и что влез со своим дурацким самомнением туда, где ему делать было совершенно нечего. Влез, не подумав, что в очередной раз выходит за пределы роли отрока, играть которую обязан. Играть очень старательно и дисциплинированно именно потому, что жизнь — не игра.
Как простила его за это мать? Размышлять на эту тему было совершенно бесполезно. Ответ на такой вопрос знают только матери. И это совершенно никак не зависит от того, в каком веке они живут.
После произошедшего жизнь на пасеке вроде бы не изменилась, только в разговорах после долгого «обета молчания», нет-нет да и начали проскакивать темы, касающиеся оставленного села. О том, что огороды, наверно, совсем заглушили сорняки, о том, что скоро жатва, и в поле, хочешь-не хочешь, надо будет выходить. В конце концов, надо было что-то решать с жильем: то ли готовиться зимовать здесь, и тогда готовить избу к зиме, то ли возвращаться в село, но непонятно, можно ли?
Мишка тоже ломал голову вместе со всеми, но придумать смог только способ получения достоверной информации из села.
— Мама! А собаки человеческими болезнями болеют?
— Не знаю, не слыхала о таком.
— Значит, если я Чифа в село пошлю, он не заразится и заразу сюда не принесет?
— Кто ж его знает! А ты что задумал-то?
— Чиф Юльку хорошо знает, если я ему велю, он к ней побежит, а я ему на ошейник грамотку берестяную повешу. В грамотке напишу, что если с собакой зараза может передаться, то пусть Чифа привяжет и сюда не пускает, а если не передается, то пусть напишет: как дела в селе и можно ли нам возвращаться.
— Не знаю… батюшка, что скажешь? Может, и правда пса послать?
