— Дальше. Здесь у нас новости тоже невеселые. Хотели мы узнать: кто это к нам соглядатаев подсылает? Узнали. Легче от того стало? Нет, только забот прибавилось. Бунт мы подавили, легче стало? С одной стороны, легче — зубы показывать в твою сторону теперь поостерегутся, но с другой-то стороны, Михайлу теперь и взаправду Бешеным Лисом считают — вполне серьезно прозвище пристало, и не по-доброму, а со злостью величают! Я, дядька Корней, очень хорошо знаю, как это — злые взгляды спиной чувствовать, на себе испробовал. И как эти взгляды в острое железо обращаются, тоже знаю. Ну и еще: семьи бунтовщиков ты выслал, но куда делись бабы, которые Михайлу прилюдно прокляли, никто не знает. А это — не шутки, если помнишь, Пелагея поклялась обоих сыновей воинами вырастить и в ненависти к Лисовинам воспитать.
— Кхе… было дело.
— А не приходило тебе в голову, что их люди Журавля увели? Бабы-то они бабы, но не холопки же, а жены воинов — рассказать о Ратном и ратнинской сотне могут многое такое, что и соглядатаям не высмотреть. Что ж получается? Мы через Иону кое-что о Журавле узнали, Журавль через Пелагею и других баб кое-что узнал о нас. И выходит, если задуматься, что столкновение между нами и Журавлем неизбежно, а возможности его нам толком неведомы. И тут является твой дружок Федор и приносит какую-то заботу извне! Очень вовремя! Хоть пополам разорвись!
Алексей состроил вдохновенно-поэтическую мину былинника-сказителя и протяжно загнусавил:
— И призывает меня после всего этого воевода Погорынский боярин Корней Агеич да вопрошает: "Пошто на Анюте моей разлюбезной не женишься?" Яснее ясного: аз многогрешный воеводе надобен и ищет оный воевода привязь, которая меня возле него удержать могла бы, даже и в любой крайности. И так боярин Корней этой мыслью увлекся, что все на свете позабыл! — Алексей в упор глянул на собеседника и добавил уже обычным голосом: — Даже и то, что никакой привязи мне не требуется.
Корней криво ухмыльнулся, показывая, что оценил насмешливую язвительность собеседника, и отрицательно покачал перед собой указательным пальцем.
— То, что тебе деться некуда, еще не привязь! — невольно подтвердил он правильность догадки Алексея. — Это тебе с Саввой болезным с места стронутся трудно, а был бы ты один…
— Один?! — Алексею все-таки изменила выдержка, и он подался вперед, упершись животом в край стола. — Да пойми ты, старый… обрыдло мне одному, как зверю… Семьи хочу, дома нормального, житья человеческого!
— Ну, так женись! — снова повернул на проторенную дорожку Корней. — Будет тебе и дом, и семья, и житье человеческое, глядишь, и детишек еще прибавится. Вы с Анютой еще не старые… даже я, ветхий да увечный, сподобился, а уж вам-то!
Корней откровенно "бил ниже пояса" — с одной стороны подкидывал наживку, с другой — ставил младшего по возрасту собеседника в положение, когда по обычаю тот должен уверять воеводу Погорынского в том, что тот еще совсем не стар, мужчина в самом соку, и вообще: "ноги в этом деле — не главное". Алексей на подначку не повелся.
— Не о том говорим! — старший наставник Младшей стражи досадливо повертел головой, но сила обычая все же взяла верх. — Благодарствую, конечно, на добром слове, честь мне великую оказываешь, батюшка Корней, и без того облагодетельствован тобой непомерно, до конца дней своих молить о тебе Господа…
— Будет дурака-то валять! — прервал Алексея воевода. — Вижу же, что злишься, хоть обычай и блюдешь… ладно, хоть блюдешь, от других-то и того не дождешься. В чем дело, чем недоволен?
— Прости, что перечить осмеливаюсь…
— А ну, кончай! — Корней снова повысил голос. — Что ты кривляешься, как… как Кузька в циркусе?
Оба собеседника озадаченно умолкли — сотник, сам изумившись пришедшему в голову сравнению, Алексей, не поняв, о чем идет речь.
— Кхе… — Корней ухмыльнулся, вспоминая пребывание в Турове, и враз подобревшим голосом спросил: — Так что тебя не устраивает? С Анютой у тебя все сладилось, Савва твой к ней душой прислонился, со мной породниться, сам говоришь, честь великая, и я не спорю: зятем видеть тебя буду рад и… да чего уж там, прав ты — нужен мне человек, которому, как себе верить буду… Лавруха-то мой мякина мякиной — нет в нем братниной твердости и не будет.
Воевода запнулся и добавил уже совсем негромко:
— Эх, Михайле бы годков десяток прибавить, в отца покойного пошел… — еще немного помолчал и, тряхнув головой, словно отгоняя пустопорожние мечтания, повторил вопрос: — Так что тебя не устраивает?
— Все так, дядька Корней, — отозвался Алексей. — И с Анютой, и Савва, и честь… да только… Ну, поставь себя на мое место! Кто я? Ни кола, ни двора, сотник без сотни, погорелец беглый. Кем в семью войду, приживалкой? Женюсь или за жену выйду? Кем себя чувствовать буду, что люди обо мне говорить станут? Из милости подобрали, с бабой благополучие себе приспал?
— Сам говорил, что на сплетни наплевать…
