Этот внутренний диалог, видимо настолько явственно отобразился на Мишкином лице, что молодой погостный ратник тревожно пошевелился за телегой и проблеял:
— Э-э, вы чего?..
— А-а, Михайла! — ратник Дорофей как раз вылез из погреба в обнимку с тяжеленной кадушкой. — Митяй, помнишь, я тебе про парня рассказывал, который беглеца не только отлупил, но еще и в дерьме вывалял? Так вот, это он и есть!
Дорофей поставил кадушку на землю, не дотащив до телеги, и поинтересовался:
— Михайла, ты сюда с делом каким или просто так?
— Я тут самострел оставил и рукавицы латные… ножи еще вон в тех мужиках были.
— А-а! Так это ты тут окаянствовал? Вас что, Корней сырым мясом кормит? Видал, Митяй, какие ребята в Ратном? Троих мужиков убил, двух баб потоптал… это ж надо! Только зачем же товар-то портить? Ты ж девке кольчугой весь перед ободрал! Хотя, конечно, бывает сгоряча. А самострельчик мы твой прибрали от греха… и ножички, и рукавички… чтоб не пропали. Мало ли, хозяин объявится? А он вот, как раз и объявился. Митяй, доставай — они там, в телеге.
Что-то Дорофей был слишком приветлив да разговорчив. Скорее всего, он с напарником нарушал какую-то договоренность между Корнеем и Федором о распределении добычи, и сам это прекрасно понимал. Впрочем, Мишке было не до Дорофея. С одной стороны, аж щека зачесалась — его жег взгляд Немого, явно изумленного любвеобильностью воспитанника, ранее в распутстве и насилии незамеченного, с другой стороны, горели ненавидящие глаза изнасилованной девки. Видимо, она опознала обидчика лишь после слов Дорофея — бармица сейчас не закрывала Мишкино лицо, а от грязи Немой ему помог отчиститься.
Мишка только сейчас представил себе, как он выглядел, когда вломился в избу. Ничего не выражающая железная личина, кольчуга, вывалянная в перьях и курином помете, окровавленная рогатина в руках и звериное рычание… запросто можно было принять за нечистую силу.
Почувствовав, что краснеет, Мишка — наследственное качество Лисовинов — тут же разозлился. Указав большим пальцем себе за спину, он заявил:
— Тот вьюк тоже мой! Я за него тех троих уложил!
— А не много ли хоч… — начал было Дорофей, но заткнулся на полуслове, впервые за весь разговор взглянув в неподвижное лицо Немого. — Э-э… забирай, раз уж ты за него… да… забирай, мы разве против?
Немой вдруг сунул руку в висящий у Мишки на боку подсумок с боеприпасами, вытащил оттуда болт и, коротко размахнувшись, запустил его в напарника Дорофея, бочком подбиравшегося к своему копью и уже протянувшего руку, чтобы ухватиться за древко. Болт звонко стукнул по шлему, и Митяй, пискнув, присел на корточки, обхватив голову руками.
Дорофей тоже дернулся, но остался стоять, где стоял, демонстративно держа руки подальше от оружейного пояса.
— Митяй, зараза! Ты что, рехнулся?! — старший из погостных ратников опасливо глянул на Мишку с Немым и снова заорал: — Да тебя Михайла сейчас тоже в дерьме искупает… или рядом с теми троими положит! Что я матери твоей скажу?! — Дорофей снова покосился, проверяя, какое впечатление произвело на ратнинцев упоминание о матери напарника, и принялся командовать: — Быстро встал! Встал, я говорю! Самострел, ножи, рукавицы подай! Бегом, короста гнойная! Топоры и все, что с тех троих сняли, тоже! Шевелись, не зли меня! Теперь вьюк! Тащи наружу, положи рядом с лошадью убитой!
Митяй, с выпученными глазами, метался по двору, как наскипидаренный. В результате его суматошной деятельности к Мишке не только вернулось его оружие, но он еще и стал обладателем увесистого узелка и двух топоров. С таким "фланговым прикрытием", как Немой, наверно, можно было бы отобрать у Дорофея и обе телеги, но Мишке так хотелось побыстрее убраться из этого двора, что он даже плюнул на болты — два, засевших в трупах, и один брошенный Немым в Митяя. Впрочем, молодой напарник Дорофея, уже на улице, догнал ратнинцев и сунул болт, стукнувший его по шлему, Мишке в руку, вдобавок еще и за что-то невнятно поблагодарив.
