Теперь по кругу пошли уже три всадника, и каждый раз, когда кавалькада оказывалась напротив Немого, кто-нибудь один метал кинжал. В конце концов вся верхняя часть его тела была оконтурена стальными клинками. Три штуки воткнулись вокруг головы, две — над раскинутыми руками, по две — под правой и под левой рукой. Немой во время исполнения трюка и бровью не повел. Зрители поначалу притихли, но потом стали сопровождать каждый удачный бросок дружными одобрительными криками.
Мишка в последний раз прокричал здравицу православному воинству, ребята спешились и под восторженный шум публики раскланялись. Успех выступления не подлежал сомнению, однако судьба, видимо, решила, что испытаний на Кузькину голову выпало еще недостаточно. Именно в момент триумфа его (а чья же еще?) лошадь решила справить большую нужду. Комментарий шкипера затерявшейся где-то во льдах ладьи воспоследовать не замедлил:
— Ну вот, насрали!
Красный как рак Кузька, под хохот зрителей, уволок свою животину на улицу, Демка кинулся помогать Немому прибирать реквизит, а Мишка пошел к деду и дядьке Никифору на «разбор полетов».
— Молодец, Михайла, хорошо получилось! — дед не скрывал довольства.
— Ну, племяши! Ну порадовали! — подхватил Никифор. — А Кузька-то, Кузька! Это ж сколько учиться надо было, чтоб так упасть и не расшибиться! Ну, мастер!
Вопросы и комментарии посыпались со всех сторон.
— А Андрей-то! Даже глазом не моргнул, в него ножи мечут, а он стоит себе!
— Корней Агеич! Это что же, вы там у себя всех отроков так учите?
— Минька, а чего вы лошади дали, чтобы она в нужное время… Мама, ну чего ты? Я же просто спросить!
— Не, ребята, скоморохам до вас, как до неба! Никешка, на, держи выигрыш, — незнакомый купец кинул Никифору многозначительно звякнувший мешочек. — Вот ведь как, даже и отдавать не обидно, повеселили, повеселили. Спасибо, ребятки! Никешка, ты бы выигрышем с ними поделился, заслужили.
— Поделюсь, как не поделиться…
— Никеш, а завтра представлять будете? — подключился к разговору второй приятель Никифора. — Я бы семейство привел посмотреть. Только ты тут лавки, что ли, поставил бы, а то сзади видно плохо.
— А что? И поставлю! — Никифор перешел на деловой тон. — Приглашайте знакомых, только немного — места, сами видите, мало. Михайла, завтра повторить сможете?
— Сможем, дядька Никифор, только тут прибраться надо, лавки поставить, еще кое-что сделать.
— Ха! Сделаем, до завтра времени много…
— И по резане[5] за вход, с детей — по две веверицы, — напористо добавил Мишка.
Среди зрителей сразу же обнаружился недовольный:
— А не дорого берешь?
— А мы кого приглашаем, голытьбу или уважаемых людей? — Мишка нахально подбоченился. — За веверицу пусть скоморохов смотрят, а мы — ратное сословие, плату не на пьянку-гулянку собираем, а на воинское обучение. Да и зазорно купечеству почтенному развлекаться задешево, как смердам.
Никифор тут же поддержал племянника:
— Верно толкуешь, Михайла! Мы только для уважаемых людей зрелище устраиваем.
— Деда, я пойду ребятам скажу, чтобы на завтра готовились.
«За кулисами» царило уныние: ни малейшего намека на праздник по поводу премьеры, наоборот, настроение сродни похоронному. Кузька безутешно рыдал на груди у Немого, Демка, нахохлившись, сидел в углу и ковырял кончиком кинжала какую-то деревяшку, сам Немой выглядел так, будто целый день таскал на горбу тяжеленные мешки. Хорошо, что угол был темный да к тому же еще и загорожен щитом, у которого «расстреливали» Немого. Вот бы публика удивилась, узрев уныние, воцарившееся в рядах актеров!
Ситуацию надо было исправлять, и Мишка, нарочито не замечая настроения труппы, возвестил бодрым, насколько получилось, голосом:
