— Устроишь ему свое любимое «йе-х-у-у — ты-гы-дык», наездница, что я с ним потом делать буду? — Мила также принялась подбирать остатки своих заготовок. — Всю задницу исхлестаешь, да покусаешь и исцарапаешь всего.
— Родненькая моя. — Априя залилась сухим каркающим смехом. — Да мне уже кусаться нечем!
— Ну, ты на себя не наговаривай. — Милана принялась стряхивать с сестры налипшую траву. — Ты у меня еще красотка хоть куда.
— Не, — покачала та отрицательно головой, поправляя у своей сестры съехавший платочек. — Хоть куда лучше не рисковать, могу и оконфузиться, лучше все по-стариковски, как положено.
Они какое-то время молча приводили себя в порядок, с прищуром поглядывая в темный проход подземелья.
— Долго что-то. — Вздохнула Мила, поглядев на теплое земное светило, что уже порядочно завалилось за полдень.
— Пирожок будешь? — Априя извлекла небольшую тряпицу, развернув ее и протянув сестре дутые зажарыши, богатые тестом. — Утром пекла, этот с яичком и лучком, а эти с сыром и курочкой.
— Хороши. — Мила принялась потихонечку обжевывать угощение. — Надо было нам с тобой в кухарки по молодости податься.
— Пф. — Априя также выбрала себе угощение, остатки пряча обратно. — У них жопы толстые, не то что у нас, сама глянь, какие мы ладненькие.
— Были лет семьдесят назад, — рассмеялась Милана.
Какой-то приглушенный полурык, полузахлебывающийся сип прервал их разговор.
— Ишь как булькает, болезный, — произнесла Априя, с любопытством глядя, как из-под земли на свет выползает жуткий опухший мертвец, страшно тараща свои бессмысленные остекленевшие глаза. — Глядикась, пообглодали-то как капитально его.
— М-да уж. — Покачала Милана головой. — А мы гадаем, чего он припозднился, хорошо вообще дополз, бедняга.
Покойник, некогда видимо здоровенный бородатый мужик, скалил зубы и греб руками землю, неуклюже оскальзываясь и падая наземь.
— Ладно, замри. — По щелчку пальцев Миланы Хенгельман покойник застыл, словно каменный истукан. — Ты кто таков был?
— Кха-ркх, Гро-о-оуз. — Покойный с трудом ворочал синим распухшим языком. — Гро-оуз Гвоздь.
— Контрабандист? — Априя дожевала пирожок, вытирая жирные руки о подол платья.
— Да-а-а-а, — протянул усопший.
— Много вас там, в туннеле лежит? — Милана кивнула в сторону подземелья.
— Трое-е-е. — Голова покойного слегка повернулась набок.
Старушки попеременно вопрошали своего призванного визитера, более или менее вникая в суть вопроса. История вышла банальная, эта группка контрабандистов ночью как всегда переправляла товар под стеной города в обход пошлины, снимаемой стражей на вратах. Ну и, как водится, еще кое-что для души тащили, то, что запрещено продавать. Где-то уже к рассвету их и постигла страшная участь в лице сбежавшей гончей, что вышла на их след, а заодно частично отобедала, или вернее отужинала, всей этой лихой компанией. Старушки еще какое-то время задавали вопросы, но большей ясности в дело ответы не приносили. Самым непонятным было то, что гончая вообще смогла сбежать. Как она вообще могла начать… думать? Откуда в ней пробудились желания, или что ей вообще движет?
— Собирай дрова и хворост, — отдала команду мертвому слуге Милана. — И дружков потом принеси сюда же.
Бабушки, покряхтывая, отошли чуть в сторонку, усевшись на ствол поваленного дерева и неспешно перебрасываясь между собой шутками и мыслями вслух.
— Ну что мыслишь, сестрица? — Априя подперла ручкой щеку, наблюдая, как вздувшийся покойник таскает из лесочка сухие ветки деревьев.
— Да что тут сказать? — Пожала другая сухонькими плечами. — Ерунда какая-то происходит, я даже предположить не берусь, что с нашим песиком сделал старикашка Тид.
— А ты что делала? — Априя перевела на нее свой взгляд. — Может, в этом и есть разгадка? Алексис не просто же так положил на нее взгляд? Из чего собирала, на что привязывалась, контроль стандартный или с усилением был?
— Да ничего особенного. — Та сладко зевнула, пригревшись на солнышке. — Материалец в принципе непорченый, орки с узлами, видать шаманчики ихние, еще какой-то покойничек из человеческих, ну и…
— Ты рот-то закрой, ворона влетит, чего замерла, глаза выкатив? — Априя слегка потрепала за плечо застывшую на полуслове сестру. — Что, вспомнила чего?
— Ох тыж тыдуть меня растудыть! — очнулась Милана Хенгельман, нервно сглотнув. — Ой, что-то чую, бедой запахло, Апри, похоже, с меня спрос брать будут.
— Да не томи же ты, старая, говори, откуда ноги растут!
Старушки принялись шептаться, то и дело перемежая свои мысли комментариями вроде: Что же теперь будет? Как же быть? А может, все еще обойдется? Какое-то время они еще голосили, лишь уже под конец, когда на поляне запылал костер высокого пламени, замолчали, в четыре глаза провожая в последний путь покойника с его товарищами, что зарылись внутри пылающих ветвей.
Какое-то грустно-тоскливое зрелище представляла эта картина обезображенного разложением и пламенем лица сидящего в костре покойника. Он как-то равнодушно и, казалось, возвышенно разглядывал их, пока стена огня окончательно не скрыла его из виду.