Забирая ягоды, она коснулась его руки. На согнутом пальце белел широкий шрам, неожиданно гладкий, как будто молодая кожа прорвалась сквозь старую и сморщенную. Наверное, этот шрам у него очень давно, с самого детства — играл в ножички или наткнулся на стекло, выгребая из песка раковину. И теперь он носит его, как другие носят старые фотографии в бумажнике, подумала она, и впервые в жизни поверила, что вот этот смятый временем человек действительно был когда-то молодым, и маленьким тоже был. И все вытянулось в одну сверкающую нить: пройденный город, прожитый день, понятый человек…
Увидев, как торопливо она обгрызает сливовые косточки, старик показал — стой, жди тут, — и скрылся за калиткой. Какой хороший дедушка, думала она, задыхаясь от любви, перекинувшейся через целый век от нее, еще неготовой, к давно перезревшему хранителю слив, — какой добрый, хороший дедушка.
И густая тень шевельнулась у ворот напротив, оформилась в высокую фигуру с обвисшей шляпой на голове — или не оформилась, куда там было разбирать, — и двинулась, кажется, двинулась к ней, вытянув сухую длинную руку.
Она привычно бросилась наутек, сразу, не оглядываясь. И не увидела, что на улице нет уже никого, кроме старичка, вышедшего из калитки с лопающимся от спелости помидором и куском сыра. Только услышала его огорченное:
— Эй!
И благодарила на бегу, в такт шлепающим сандалиям: спасибо-спасибо-спасибо дедушка, спасибо-спасибо.
Море распахнулось навстречу, и загалдели вокруг пляжные жители, которые от начала времен, в любой сезон, вечно — мокрые, впитывающие солнцезащитный крем всеми порами, с цветными ниточками, полосующими голое тело, с черными стеклами очков на лицах. И всегда, что бы ни происходило в мире и в тебе, пляжные жители оборудованы улыбками, детьми, мороженым, полотенцами и резиновыми тапками.
Они ползали по песку загорелыми крабами, кипели в воде, взбивая сливочную пену. На мелководье серьезный мальчик возил надувного дельфина, и так навсегда и врезался в память вместе с ним.
Она облегченно вдохнула запах соли и гнили — это прели благоуханно морские водоросли. Море успокаивало, ничего плохого не могло произойти здесь, рядом с ним. Там, где море, можно только утонуть, и то утонешь счастливым.
Она пробежала мимо пляжа до бурых камней, и там, в укрытии, разделась. Мама говорила, что в одних трусах ей бегать уже неприлично, не маленькая, но не купаться же в одежде. И даже хорошо, что мама с папой сейчас далеко, и далеко этот мир, где люди делятся на дяденек и тетенек, и нельзя просто отсидеться в сторонке, наблюдая, как они следуют всяким своим правилам и вообще ведут себя как положено. Еще мама рассказывала про месячные, которые скоро начнутся у нее по этим дурацким правилам. Пусть не начинаются, думала она, пусть окажется наконец, только для нее, возможным что-то другое, ведь ей так не хотелось становиться тетенькой. Но и дяденькой не хотелось. Почему нельзя просто быть, почему в меде всегда черная капля…
Теплая вода заботливо удерживала ее на поверхности, как будто знала, что она не слишком хорошо плавает. Жалко, что очки для подводного плавания остались в чемодане. Нырять она, правда, тоже еще не научилась, но когда они в прошлый раз, давным-давно, были на море, могла часами плавать вокруг причала, опустив лицо в воду и разглядывая рыб, и водоросли, и крабов, и какие-то не совсем приличные черные колбаски на самом дне — тоже живые. Она гонялась за стайками мальков, старательно втыкалась в воду головой и болтала в воздухе отяжелевшими ногами, пытаясь донырнуть до раковины с жемчужиной — она точно знала, что с жемчужиной, и доказала бы это, если бы достала ее.
И здесь все было такое же красивое, даже лучше, тончайшей Господней работы. Она это чувствовала, хотя даже не видела, куда плывет. Приходилось жмуриться, чтобы от соленой воды не щипало глаза — слишком уж много брызг она производила, пытаясь плыть быстрым папиным брассом. Только мелькали вспышками солнце, завалившийся набок берег, блики, длинные ленты воды, в которых, как в янтаре, застыли пузырьки воздуха, свет, тени… Тень.
Темный человек вынул ее, чуть не захлебнувшуюся от страха, из воды, поставил на ноги. Она кашляла и пригибалась, пытаясь вернуться в соленые объятия моря — оказалось, что тут совсем мелко, всего-то по колено. Какие рыбы, какие таинственные шевеления на дне — темному человеку даже не пришлось мокнуть, он пришел за ней прямо в своих растоптанных шлепанцах, немного закатав штаны. Он внимательно посмотрел на нее, сдвинув брови, снял с ее уха зеленую прядь водорослей и кивнул в сторону камней, где лежали кучкой майка и шорты.
Пока она одевалась, дрожа и упорно просовывая голову в дырку для руки, человек сидел рядом и глядел на море. У него был большой горбатый нос, а кожа прожарилась на солнце до тонкой, сухой, поблескивающей корочки. Старые штаны пузырились на коленях, и казалось, что это тоже от солнца, от жара, вот-вот зашипят.
