Он видел парня, направлявшегося на старую фабрику. Выждал несколько минут, потом пошел следом. Это было около получаса назад, и Фред обыскал это проклятое место вдоль и поперек, но не нашел следов того парня. Может, он вернулся обратно? Вышел в другом месте? Но тогда зачем вообще приходит сюда? Фабрика огромна, и теперь Фред находится на другом конце здания. Он на верхнем этаже, где ржавеют незнакомые механизмы, а деревянные бобины с выцветшими нитями свалены по углам. Длинные отрезы ткани, изжеванные поколениями крыс, плесневеют на деревянном полу. В воздухе пахнет пылью и разложением. Еще Фред нашел старый порнографический журнал, граффити на стенах, битые пивные бутылки и выгоревший круг от костра.
Фреду хочется оставить парня в покое, выбраться из этого жутковатого места и отправиться домой, к своим птицам. У него урчит в животе. Он даже не завтракал. Нужно будет взять двойной чизбургер по пути домой. Рот наполняется слюной при одной мысли об этом.
Сверчок снова стрекочет, и телефон оказывается у него в руке.
Ну да, конечно. Фред чувствует, как эта сотня проскальзывает у него между пальцами — точно так же, как тот парень. Словно чертов угорь.
Полагая, что верхний этаж уже достаточно изучен, он спускается по шаткой спиральной лестнице, придерживаясь одной рукой за выкрошенную кирпичную стену, а другой — за ветхие перила. Звук его шагов эхом отдается в пустоте. Он пробует каждую ступень, прежде чем двигаться дальше. Но когда он спускается на первый этаж, то слышит музыку. Нагибаясь, он задерживает дыхание и прислушивается. Музыка исходит снаружи. Он выглядывает из разбитого окна с парадной стороны здания. Прямо перед входом стоит большая, заметно проржавевшая «Шевроле Импала». Появляется проблеск надежды. Может быть, парень назначил встречу с кем-нибудь еще? Фред достает телефон и начинает снимать, но когда он увеличивает масштаб, то видит, что внутри совсем не тот парень, которого он ищет. На переднем пассажирском сиденье он видит девушку с длинными волосами, в котелке, как у Чарли Чаплина. Она возится с радиоприемником. Женщина за рулем качает головой. Когда она поворачивается к девушке, Фред ясно видит ее лицо и сразу же узнает ее.
Какого черта Пру Смолл делает в этой дыре?
Прошло шестнадцать минут, и Тео начинает нервничать. Она перебирает радиостанции на приемнике в автомобиле Пруденс: «Топ-40», джаз и проповедник, вещающий о силе молитвы.
«И когда наступает темнейший час самого тяжкого дня…» — произносит он, когда Пруденс поворачивается к Тео и говорит:
— Поменяй станцию. Лучше слушать что угодно, чем эту трепотню.
— Трепотню? — Тео со смехом вскидывает брови. — Вы не религиозны, миссис Смолл?
— Мой отец назвал бы этого человека шарлатаном и был бы совершенно прав.
— Откуда вы знаете?
— Я из цирка, Теодора. Мне известны все трюки, которыми пользуются шоумены.
Тео выключает радио, достает свою сумочку с вязанием и проверяет запасы.
— Ты вяжешь? — удивленно спрашивает Пруденс.
— Да, — говорит Тео и достает желтую ангорскую пряжу, которую однажды купила, потому что ей понравилась мягкая структура и яркий лимонный оттенок. — Моя тетя — на самом деле тетя моей мамы — научила меня, когда я была ребенком. Потом я вроде как позабыла об этом и снова начала вязать в прошлом году, потому что не смогла найти подходящие теплые носки и решила связать собственные.
Пруденс улыбается.
— Что еще ты связала?
— Шапочки, шарфы, варежки. Еще эту сумочку. — Тео показывает мозаичную фетровую сумочку с яркими разноцветными вставками неправильной формы. — Я не пробовала связать свитер или что-то большое. Наверное, мой стиль вязания можно назвать интуитивным. Я берусь за работу, не вполне представляя, что получится в итоге. Вроде этой сумочки. Я думала, что собираюсь связать лоскутное одеяло из разноцветных квадратов, но потом пришла идея сумочки.
— Потрясающе, — говорит Пруденс. — Я всегда хотела научиться вязать.
— Это просто, — говорит Тео. — Если хотите, могу показать.
Раздается мелодичная трель, и Тео достает телефон. Это мать; наверное, она звонит уже в двухсотый раз с тех пор, как вчера вечером вернулась домой и не нашла дочь на месте. Тео не отвечала на звонки и на панические текстовые сообщения, вроде «Где ты???». Она не знает, что сказать, и чем дольше она ждет, тем хуже себя чувствует по этому поводу. Возможно, мама уже думает, что она лежит мертвая в придорожной канаве. Кроме тети Хелен, Тео — это все, что осталось у матери. Отец Тео умер вскоре после ее рождения, и она даже не помнит его. Мама больше не выходила замуж, редко встречалась с мужчинами и не заводила серьезных романов. И вообще, она все еще носит старое обручальное кольцо.
