Девочке, вероятно, столько же лет, сколько и ему, но она выглядит значительно взрослее. Длинные, шелковистые светлые волосы локонами спадают на плечи. Зеленые глаза буравят мальчика.
— Ты там весь день собираешься прохлаждаться?
Мужчина в рубашке, без пиджака, но в темно-бордовом галстуке, помог Патрику выбраться из канализации. Через плечо мужчины перекинута легкая серая спортивная шерстяная куртка.
— Без обид, сынок, но тебе следует подыскать себе других друзей.
— Они… не мои друзья…
Патрик кашляет, стараясь не заплакать.
— Кстати, ты классно бьешь… — говорит мужчина, — очень профессионально отводишь запястья назад… Только старайся, чтобы подачи не долетали до зоны страйка.
— Как они бросают, так я и бью. Если мяч летит выше зоны, я смогу ударить и сильнее, но тогда мы теряем много мячей… Вообще-то, я питчер, только парни не любят, когда я бросаю…
— Оттого, что ты их всегда побеждаешь? — ухмыляется девочка.
— Как тебя зовут, сынок? — спрашивает мужчина.
— Патрик Райан Шеперд.
— Хорошо, Патрик Райан Шеперд. Мы сейчас возвращаемся из синагоги домой, а потом идем на стадион средней школы имени Рузвельта. Бери свою перчатку и ступай туда. Я буду тебя тренировать.
— Тренировать?.. — удивляется мальчик. — Вы новый тренер по бейсболу?
— Меня зовут Мори Сигал, а это моя дочь…
— Пет. Не подходи ко мне близко. От тебя плохо пахнет. Лучше сходи домой, Шеп, и прими душ.
— Шеп.
— Это твое новое прозвище. Папа разрешает мне придумывать прозвища всем его игрокам. А теперь иди, а то я передумаю и назову тебя Вонючим Питом.
Тренер Сигал подмигивает Патрику, берет дочь за руку и идет своей дорогой.
Небо утопает в голубизне. Чудесный августовский день.
Это день изменил судьбу Патрика Шеперда. В этот день он влюбился.
Человек без левой руки открыл глаза. Фантомные боли больше его не мучили, но легче от этого не стало.
Прошло одиннадцать лет с тех пор, как он в последний раз целовал и обнимал единственную женщину, которую любил всей душой, одиннадцать долгих лет минуло с тех пор, как он наблюдал за тем, как его жена играет с их маленькой дочуркой. Сожаления о потерянном рвали на части его сердце. Иногда ему казалось, что оно вот-вот взорвется и обнажит накопившиеся в нем горе и разочарование в жизни.
Патрик Шеперд ненавидел свое прошлое. Каждая его мысль была отравлена. Каждое принятое им за последние одиннадцать лет решение несло тень проклятия. Днем он страдал от осознания того, что стал инвалидом. Ночью он превращался в головореза. Воспоминания о боевых действиях, в которых он принимал участие, превратились в кошмары с леденящими душу подробностями и чувствами, которые не в состоянии донести до зрителя ни один фильм ужасов. Он презирал самого себя и ненавидел Бога за то, что Создатель, словно вор, проникал в его сознание по ночам и стирал из его памяти все воспоминания о семье. Мужчина старался заполнить чем-нибудь эту зияющую пустоту, но не мог. От отчаяния он закипал — его разъедала ярость. Такая ненависть разрушительна для любого человека.
Пальцы босых ног коснулись бетонной кромки крыши. Странное чувство умиротворения заполнило все его существо. Патрик в последний раз взглянул в чистое голубое небо августовского дня. Из груди рвался пронзительный, звериный крик, объявляющий миру о его смерти, и…
— Нет.
