— Надо ехать, Манана. Деньги сами собой не появятся, — и тяжело сопит, словно удерживает на плечах все печали мира. Волосатый атлант с тремя фруктовыми палатками. Каждый раз отсчитывающий Олькин гонорар с видом мученика, отрывающего от себя самое дорогое — свою веру. Обжигающийся на ее беззаботной манере скомкать деньги и сунуть в сумочку. Как будто если их смять они потеряют собственную ценность, пропадут, испарятся к черту, превратятся в фантики от конфет. Эта ее безалаберность причиняла ему почти физическую боль. Чтобы как-то облегчить его страдания, Олька обычно целовала его в лысину на прощание. Бонусом, совершенно бесплатно.
Деньги сами собой не появятся. Ага, конечно.
«Все в силе, персик?»
Дурацким персиком была она, Олька раздумывала что ответить. Двадцать тысяч сегодня и пятьдесят за отдых. Потное волосатое тело и лысина. Последняя возможность Вагита заняться любовью с молодой девушкой. Показать всем голодным, раздевающим ее взглядами мужчинам, что она только его. Рыжая соблазнительная девочка с глазами кошки. Хоть и на время. На строго определенное оплаченное время.
Все в силе, персик? Что ему ответить? Она рассматривала педикюр, шевелила пальцами ног — идеальный кроваво красный лак, курортное исполнение. На одной чаше весов — две недели у моря с пыхтящим Вагитом и пятьдесят тысяч, на другой — шанс. Который, возможно, случится вот-вот. В следующее мгновение. Что-то ее беспокоило, как кошку перед грозой. Что-то неуловимое, чего она не могла до конца понять. Да хрен с ним, ответит позже.
Сейчас ее волновали насущные проблемы. Надо набрать Кристине, пусть привезет что-нибудь из своей обуви. Хотя у той был тридцать девятый. Она в них утонула бы, как ребенок в маминых туфлях. Вторым вариантом было хромать босиком, чего совсем не хотелось. Совсем-совсем. Олька нахмурилась. И принялась набирать сообщение.
«Крис, привет. Застряла в Зарядье. Сломалс…»
— Вот!
Олька вздрогнула, как у него получалось подобраться незаметно? Словно сгущался из воздуха в одно мгновение. Он держал в руках пару розовых вязанных кроссовок с яркими красными шнурками.
— Слушай, тридцать шестой еще надо поискать. Слишком маленький, — он ей подмигнул и ухмыльнулся. Видно было, как алкоголь накрывал его все больше. Лицо вспотело, а глаза блестели. У Ольки даже мелькнула раздраженная мысль: «Вот прилип, блядь», но вслух она ее не высказала.
— А у меня денег нет, — ответила она, предполагая, что будет дальше. Сейчас он начнет клеиться, занесет какую-нибудь пошлость, вроде — отдашь натурой. И получит спреем в лицо. А потом уедет в обезьянник на пару суток, а может и дольше, как повезет. Что взять с пьяного? Нащупав в сумочке перцовый баллончик, она на всякий случай уточнила:
— С собой нет.
На удивление он просто махнул рукой, поставил обувь перед ней и присел рядом.
— Отдашь, когда появятся.
— Странный вы какой-то. Подходите к незнакомой девушке, покупаете обувь просто так, — она посмотрела в его глаза. Жесткие, несмотря на опьянение. Без той обычной алкогольной дымки, фокусировавшиеся в один момент. Странно смотревшиеся на спокойном лице. Взгляд, словно выстрел, точно разговаривая с ней, он параллельно просчитывал варианты, строил планы, что-то прикидывал. Хотя возможно он просто думал о своем.
— Можно на ты, — он улыбнулся и уловив ее мысли отрицательно помахал руками, — Ааа! Понимаю. Все не так, как ты думаешь. У меня сегодня хорошая сделка прошла, немного отметили с партнерами. Пару бокалов пива. Просто хочу сделать доброе дело. Ведь никто не запрещает делать добрые дела?
В пару бокалов пива Олька не верила, а все остальное ей неожиданно показалось правдой. Очень странной — но правдой. Все-таки, кто он такой? Может это и был ее шанс, который она так долго ждала? И кроссовки он купил красивые, прямо такие, какие ей понравились.
— Нет, конечно, — согласилась она.
— Глеб, — сказал он.
— Олька, — представилась она, рассматривая обувь
— Рыжая Олька, — определил он и откинулся на спинку лавочки, заложив локти на спинку. — Там еще носочки, без них неудобно надевать.
Тут она впервые ему улыбнулась, все продумал. Решил проблемы разом. Покопавшись в обуви, она вынула пакет со следками.
— Так, все-таки, доброе дело? — спросила она, надевая носки.
— Ну, да, — безмятежно откликнулся Глеб по-прежнему безо всякого интереса смотря на нее. Олька даже скосила глаза — грудь была на месте, хорошая такая высокая грудь третьего размера. Чуть тяжеловатая для ее фигуры, но это делало ее еще привлекательней.
— Странно.
— Ничего странного, добрые дела совершают даже последние мерзавцы, — сказал он и вытянул ноги устраиваясь удобнее. — Хотя они так не считают.
— Что не считают?
— Себя мерзавцами. Знаешь, главное отличие мерзавцев от… — он замялся, пощелкал пальцами, но так и не смог подобрать определение. Олька ему помогла.
— От других?
— Да, от других. Главное их отличие, что они никогда не признаются, что являются мерзавцами. Ни один. Плетут что-то, типа они… эти вот… другие. Оправдываются за себя. Мерзавцы всегда врут, но с ними приходится иметь дела.
