— Нет. А что он возит? — она была стойкой бабулей — мама Ангелопулос, очень стойкой, и все же бросила взгляд на мои руки. Это было простительно. Странно, когда ты сам не замечаешь того, что вызывает внутренние судороги у собеседников. Все эти шрамы, подживающие ногти, синева под глазами. И еще более странно было встретить настоящее сострадание там, где его в принципе не должно было быть. Ни единой крошки милосердия. Абуелита твердо смотрела мне в глаза, ожидая ответа.
— Так. Ничего, — я пожал плечами, ничего он не возит и мои подозрения стали совсем уже беспочвенными. Доктор был чистым как ангел. И никаких зацепок. Мейерс, теперь мы знали фамилию первого, мертв. Больсо тоже. Кто-то бродил с «Питоном» за поясом. Моба засопел и, посмотрев на меня, развел руками. Мы узнали, все что могли. Пара небольших светлых пятен на темной картине. Из — за стены слышался стон и треск — очнувшийся сосед покидал поле битвы.
— Если что-нибудь узнаете, сообщите нам, — беспомощно произнес я.
Бабуля кивнула и ласково улыбнулась.
— Может быть пообедаете, а, Эди? — к моему удивлению, его величество отрицательно мотнул головой. Не сегодня, мама Ангелопулос.
Не сегодня. На прощанье тощий Хесус, повинуясь взгляду так и не покинувшей кресло бабули, всучил нам коробку сигар. В знак уважения, как он сказал. Бандероли на коробке, конечно, отсутствовали. Проходя по коридору, я обратил внимание на тюки с тряпками. В полутьме было плохо видно, но мне все же удалось разглядеть надпись «Гельвин Гляйн» на каждом. Вспомнив джинсы детектива Соммерса, я рассказал о его недавнем приобретении спускавшемуся по лестнице толстяку. Тот заржал, вспугнув голубей, сидевших на окне.
— Этому павлину, Макс… — произнес он и, не договорив, провалился сквозь гнилые перекрытия площадки вниз. В каморку консьержа, мило развлекавшегося с бутылкой виски. Приняв его величество за первое видение приближающейся белой горячки, тот набросился на старшего инспектора с кулаками. Не успевший прийти в себя после падения Мастодонт, осыпаемый ударами, ворочался в обломках как медведь в буреломе.
Бедняга, прилетало ему неслабо, оппонент оказался крепким малым. Такие сначала бьют, а потом разбираются что к чему. Консьерж внутреннего сгорания лупил кулачищами наотмашь. В ответ мистер Мобалеку лишь слабо крякал и пытался достать того прямыми. Каморка ходила ходуном. Поглядев на этот цирк пару секунд, я перескочил через вставшие дыбом доски и бросился вниз на помощь. Меня распирал смех.
Когда, наконец, возня утихла. Мы выбрались из приюта мамы Ангелопулос, прихватив в качестве компенсации недопитую бутылку противника.
— Зубы я сложил в твой левый карман, чувак! Проверь, все ли на месте! Теперь Маржолена отсыплет тебе кулек карамелек, — обижено орал толстый в открытые двери, противник не отвечал, потому что лежал в беспамятстве. — Ну, не с’ка, а, Макс? Я, кажется, сломал ногу.
Действительно, монументальная ступня ощутимо припухла, распирая порванный сланец. Мистер Мобалеку тяжело хромал, опираясь на меня. В довершении всего оказалось, что пока мы беседовали с бабулей и внучком, машину Мастодонта вскрыли. Воришки отогнули матерчатый верх и опустили стекла. К моему удивлению, ничего не пропало, древняя кассетная магнитола была на месте и пластиковый пес, качавший головой на панели тоже. Напротив, в нише бардачка, чья — то добрая душа оставила недоеденный сандвич и горсть мелочи.
— Милосердие, Макс, даром никому не дается. У некоторых его даже больше, чем у Папы, несмотря на то, что все они отменные мерзавцы и негодяи, — философски произнес его величество и небрежно откусил дар неведомых благотворителей. — Человек настолько ленив, что даже если бы оно было вроде жвачки на асфальте, и каждый мог отковырять себе кусочек, ни один м’дак, не сообразил бы этого сделать. Милосердие дается Господом раз и на всю жизнь.
Я с ним согласился: мы тоже были милосердны, раз не сдали консьержа в легавку. Потрогав распухшую губу, я сел за руль.
— Поехали, приятель, теперь мне нужно полечить дрыжку, — продолжил мой товарищ и отхлебнул конфискованный виски. — Вот скажи мне, что за баба, с которой путался этот мудень с «Питоном»?
Я пожал плечами, ответ на этот вопрос меня тоже интересовал.
дата публикации:07.03.2023
Вообще, у человека бесконечное множество мыслей. Бесконечное. Теснятся себе в голове. Или перекатываются в вакууме между евстахиевыми трубами, от одной перепонки к другой. Роями ходят. И каждую надо додумать. Не бросать же на полпути?
Но по большому счету, только две из них необъятны и колоссальны как Вселенная. Первая о времени, которое незаметно пожирает твою жизнь. Без аппетита и медленно пережевывает тебя до тех пор, пока не положит в гроб, а вторая не менее важная — в какой цвет красить бороду санитара Прохора?
Если про жизнь это так себе — подумать и плюнуть, то борода- зародыш тонкой мести, это серьезно.
