Вот я сижу, смотрю на темный квадрат на серой пылевой вуали тумбочки, и думаю: в какой? А с другой стороны этой же тумбочки, бабка Агаповна. И тоже думает, потому что замешана и не пьет. В окно нам солнце подмигивает. Тучами утирается и снег ждет.
Зеленый или коричневый? Бабка делает виноватое лицо. Телевизор то, заслуженного пенсионера, астматически хрипящего на местных новостях, вместе продавали?
— А то, на благое дело, пушистик, на благое. Махмудке на крылья.
Все бы бабке нипочем. Даром, что собралась двести лет жить, по календарю своему с годами, отмеченными до две тысячи двести двадцатого. Но Махмудке на крылья украла, взяла грех на душу. Прохора еще понять можно, он всю жизнь между темной и светлой стороной ходит. Бывает, забредает, куда глаза глядят. Где что урвет тем и доволен. Но бабку я понять не могу. Подрезать телевизор у ближнего и Махмудке на крылья.
Прохор с того навара уже накатил и спит в кладовке. Счастье будущее ожидает. Зеленый или коричневый? Зеленка или йод?
— Марганцовка! — твердит бабка. И печенье грызет.
Печеньем это я ее угостил. Потому что пришла и повинилась. Телевизор ваш, товарищ, того. Тютю. Греет культурой цыганскую семью из семи человек. А с тысячи рублей- триста Прохору на карамельки, а семьсот Махмудке на идеи.
Современная карательная медицина с Махмудкой не справилась. Ведь не каждый знает координаты СССР? Не? Такую идею хрен переломишь, тем более лекарством за тысячу триста рублей ампула. Родственников у Махмудки тьма, только он не буйный — особых хлопот не доставляет. Кормится бесплатно, в больнице. Некому шевелиться. А Марку Моисеевичу — главврачу, на карман капает. И неплохо, по три инъекции в неделю. В общем, все довольны. Только вот крылья эти.
Которые я финансирую. Мне это совсем не в кассу. Но Махмудку — знаю. Черная дыра, а не человек.
— Вэ? Ты чего? Не было никаких денэг, — и весь ответ. Еще руками помашет мазутными. Глаза округлит и нырь в гараж, к нашему больничному УАЗу.
Зеленка или йод? Прохор, сука такая, дрыхнет и не знает о своем счастье.
— Он меня с собой возьмет, — открывает тайну бабка. Я ее понимаю. Знаю, что черти что эта буханка в плане полетов, да и идея чушь последняя и безумие. Но поддерживаю. Координаты СССР это вам не пенис каннис. Туда только долететь надо, а уж там…
Там все в порядке. По глиссаде на полосу зайти. Закрылки выпустить, шасси и реверсом, реверсом.
— Наш самолет совершил посадку в международном, ордена Ленина…
А там встречающие: цветы, пионеры с горнами, флаги красные. Кому чего померещится. У кого квадратный ключик к гнилой сложно-выпиленной действительности не подходит. Кому в Мандалай срочно надо и нужно. Ну, туда, налево от Ксанаду. В волшебную страну, где все счастливы.
Вот бабке нужно, ей до двухсот жить. Вене Чурову нужно, ему просто нужно. У него в голове молнии и нейтронная звезда с протуберанцами. А Петя «Чемодан» тот из-за страсти к полетам и за отца космонавта старается. Только Герман Сергеевич тяжелый случай.
— Извините, у вас есть ключ на двенадцать? — В короткой пижаме мнется на пороге. Четыре утра, как говорится солнце еще не встало, а в стране дураков уже кипела работа. Гражданину Горошко координаты СССР нужны сильнее всего. Здесь он вроде пришельца из параллельной реальности, ни бельмеса не понимающего. Которого оттуда сюда под зад выперли и дверь закрыли.
Я вздыхаю и смотрю на пустую тумбочку. Как же хочется, чтобы пионеры эти прямо там, у трапа, Махмудку отмудохали! Горнами и ногами с барабанами. Навалились все толпой встречающей с воплями и хриплыми лозунгами. И дело вовсе не в том, что Союз мне не нравится, и не в том, что человек я дремучий и за идею страдать не желаю. Просто хочется обычной коммунистической справедливости: любому по способностям и каждому по скворечнику его неуемному.
— Что делать будем, пушистик? — бабку мои мысли немного тяготят. Ей неудобно мое печенье грызть. А исправить ситуацию уже никак.
— Ничего, — снова вздыхаю я, — Дарья Агаповна.
— С нами полетишь?
Я прикидываю. Даже если б и представилась такая возможность: что мне там, в Союзе делать, я не знаю. На одной чаше весов у меня слепящие перспективы и пионеры с горнами, а на другой сторожка областной психиатрической больницы и должность сторожа. И что перевесит? Я пожимаю плечами.
— Не хочу.
— Зря, — определяет бабка. И собирается. Ей еще свои пожитки складывать накопленные за все долгое существование. Календари, ключики и камешки. Письма и фотографии. Из собственного полузабытого далека, где все еще живы.
И куда все девать, черт его знает. Большой запас получается, если посчитать. Странно, вроде бы и все тебе нужно, а приезжаешь на новое место, раскладываешь по порядку, а на следующий день уже и не вспомнишь что — где. Это мы уже проходили. Копил, копил, а потом — раз, и не понадобилось. Печальная история. Все равно, что за покойником собирать. Ему уже не нужно, а тебе еще нет. Такая досада, что все именно в этот поганый промежуток укладывается. Между уже и еще.
