И когда по останкам ходили трактора и бульдозеры, когда по останкам гоняли скот и когда, торжественно перезахоронив экипаж в 1952 году в сквере Радошковичей, снова потом вскрыли могилу, чтобы убрать ее, а на этом месте поставить 70-пудовый бронзовый бюст Гастелло,— все это было надругательством над останками Героев России — экипажем капитана Маслова.
Александр Петрович Коваленко служил в МГБ—МВД, сейчас — полковник в отставке. Лет десять назад я познакомился с ним в Подольском архиве. Он собирал данные о гастелловцах, матросовцах, талалихинцах, маресьевцах и т.д. Недавно я позвонил ему: удалось ли что-то издать?
— Да книг пятнадцать уже вышло.
Работа огромная, факты интересные. Матросовцев за войну набралось 470. 9 человек, закрывших грудью амбразуры, остались живы. Талалихинцев (таран в воздухе) было 609. Половина летчиков уцелели. Гастелловцев (наземный, «огненный» таран) — 503 экипажа. Даже здесь — казалось бы, верная смерть — выжило 8 человек.
Меня смущают наименования подвигов. Не Коваленко их придумал, но он поддерживает эту схему, начиная перечень имен с Матросова, Талалихина, Гастелло. Но как можно называть матросовцем Александра Панкратова, который первым в августе 41-го закрыл вражескую амбразуру, когда сам Матросов воспитывался еще в детской колонии и до фронта ему было далеко — полтора года. 83 человека до подвига Матросова стали матросовцами. Более ста летчиков до подвига Талалихина стали талалихинцами. Только в первый день войны, 22 июня, было совершено 20 воздушных таранов (Талалихин — в августе). И до Гастелло, в первый день войны, совершались «огненные» тараны, и даже раньше — еще на Халхин-голе.
В именном воспевании — искажение подвига, живя по законам культа, мы и всенародный подвиг воспроизводили по законам культа. Нужны были герои-монументы, герои-символы. Это имело еще и прикладное значение: одно имя-символ могло, как знамя, поднять в атаку, перечень сотен таких же точно павших никого не вдохновит. Один подвиг — это Подвиг, сотни, тысячи подвигов — это уже статистика.
Еще смущает пафос, патетика, когда речь идет о массовой гибели, пусть и героической. Массовость подтверждает лишь то, что закрывались не только вражеские амбразуры, но и собственные прорехи. Отечество стояло на массовой народной жертвенности.
Военно-политическая пропаганда напрямую звала не столько на подвиг, сколько на самопожертвование: «Не щадя своей жизни!..» Вот откуда эти 20 воздушных таранов в первый день войны. Летчики отдавали свою жизнь за чужую.
Вот почему, когда в войне произошел перелом и лозунг о самопожертвовании потерял актуальность, поздним матросовцам вручали уже ордена, а не Золотые Звезды.
Издал книгу воспоминаний и бывший военный летчик, а потом зам. Главкома ВВС СССР Василий Васильевич Решетников, о котором я упоминал. У Коваленко после названий книг «Бессмертные подвиги», «По велению сердца», «Бессмертное племя матросовцев» и т.д. просятся восклицательные знаки. Название же книги Решетникова «Что было — то было» подразумевает многоточие, наводящее на размышления совсем не парадные.
В генеральскую бытность Решетникова другой генерал — начальник кафедры истории партии и партполитработы академии им. Гагарина Зайцев занимался сбором материалов о таранных ударах и на этом защитил диссертацию.
Однажды генералы схлестнулись:
— По-вашему, и Гастелло не было? — спросил нервно Зайцев.
— И тут есть вопросы,— ответил Решетников,— Если самолет был управляемым, почему бы не выбросить экипаж?
— А они решили погибнуть все вместе.
— Откуда вам известно такое «решение»?
— А мне в ГлавПУРе так сказали.
Довод — обезоруживающий.
(версия)
Документов, подтверждающих таран Гастелло,— нет.
В Центральном архиве МО в Подольске хранится лишь ходатайство командира и комиссара 207-го полка о присвоении Гастелло звания Героя. «По наблюдению ст. лейтенанта Воробьева и лейтенанта Рыбаса, они видели, как капитан Гастелло развернулся на горящем самолете и повел его в самую гущу танков». Самих докладных Воробьева и Рыбаса нет. Нет и аэрофотосъёмки места события.
