─ Ой-ой-ой! Всё неправда, всё! Кому теперь-то это надо? Не было высокой страсти умереть на родине. Все было по-житейски. Василь чувствовал себя неплохо. Мы прилетели 23 мая, а на 6 июня у нас уже был взят ─ там, в Праге, ─ обратный билет. Мы собирались вернуться. Но Василь вспомнил, как чешские врачи сказали ему: «В Минске хороший онкологический центр», ─ и вдруг сказал мне: «Не поедем назад». Василь решил лечь здесь на долечивание. Профессор очень тепло его встретил, но сказал прямо: «Положение очень тяжелое, мы таких больных уже не берем. Но вы ─ Быков, и мы сделаем для вас все возможное».
Мы жили сегодняшним и немножко завтрашним днем. Собирались жить в Праге, но летом ─ в Минске: в Праге летом жарко, душно, а у Василя астма.
…В больнице Василь продержался две недели.
А со знаменами? Я их не видела, старалась держаться в стороне, в массовке, и никому ни слова не сказала.
С пропиской ─ ну всё наоборот. Мне нужно было поменять белорусский паспорт. Говорят, на это уходит месяц. Мне всё оформили за несколько часов, при этом я даже не выходила из дому. Все крутилось где-то на министерском уровне.
Нет-нет, на этот раз нас встретили хорошо. Но зачем же подливать масла в огонь? Кому-то это надо. Хватит уже…
И я думаю: зачем лгать, когда так много правды.
Утром в пятницу, 27 июня, из Минска прибыла российская делегация ─ Римма Казакова, Юрий Черниченко и Валентин Оскоцкий.
Оскоцкий рассказал мне подробности панихиды, похорон, поминок. Но зачем теперь все это? Почести отданы, речи сказаны. Теперь время помолчать.
Сегодня исполнилось бы 80 лет Алексею Аджубею. Незадолго до этой даты вышла в свет книга «Алексей Аджубей в коридорах четвертой власти»[1]. Книга о 60-х годах, о политике и журналистике, о профессиональном взлете Аджубея и его человеческой трагедии. Главного редактора «Известий», безмерно преданного газете и жестко преданного своими верноподданными, вспоминают те, кто его хорошо знал.
Мне не довелось работать при Аджубее, я пришел в «Известия» сразу после его отставки. Люди те же, атмосфера та же. Сожалею ли, что не застал? Пожалуй, нет. Студентом я слушал выступление Алексея Ивановича. Картинно величавый (не величественный, нет), он не говорил, а изрекал: «Журналист должен ежедневно прочитывать не менее 500 страниц литературы. Иначе это не журналист». А писать когда? — хотелось спросить.
Полет фантазии, гипербола? Недоверие осталось.
Азарт, артистизм и талант — были: Аджубей учился в Школе-студии МХАТ, с Олегом Ефремовым бегал сниматься в массовках (фильмы «Близнецы», «Беспокойное хозяйство» — здесь его имя оказалось даже в титрах). С Ефремовым же дали клятву верности театру. Но журналистика перевесила. Незадолго до смерти товарищ Сталин лично подписал указ о создании факультета журналистики, первым выпускником которого стал Аджубей.
Вспоминают его в книге по-разному — слишком противоречивая, нестандартная личность. От каждого Аджубей был по-своему далек и каждому по-своему близок.
Я всю жизнь писал о войне и людях, войной опаленных, — инвалидах, вдовах, сиротах, которых власть забыла (и забила), вообще о людях маленьких и бесправных, брошенных государством. Но ведь это именно Аджубей «очеловечил» газетные страницы. В редакцию хлынули потоки писем, ущемленные властью люди ночевали в известинских коридорах и холлах — они приезжали в надежде на помощь… Вот чем близок Аджубей мне лично.
Не хочется затрагивать тертую-перетертую тему женитьбы Аджубея на дочери Хрущева, как будто человек незаслуженно, из-под полы, получил пропуск во власть, хотя в книге сказано об этом немало.
Станислав Кондрашов категоричен:
