Но резерв пропаганды и воспитания не в стихах и песнях, не в гигантских памятных комплексах и даже не в торжественных встречах с ветеранами — все это есть, достаточно, — а в ежедневной памяти о фронтовиках. Не торжественно-праздничной, а обыденной, житейской. Будни важнее юбилеев.
…Читатели почему-то верят, что еще можно установить фамилию неизвестного, погибшего на донской земле, под хутором Ленин. Н. Сараига, Красноводск: «Я очень вас прошу сообщить. Если окажется, что это мой папа, я бы на крыльях туда полетела выплакать все наболевшее».
Имя его осталось неизвестно…
Письма, письма — бесценные свидетельства времени: А. Молодьянов, г. Керчь: «В нашей семье не вернулись с войны пять человек. Это мой дед и четыре бабушкиных брата. Дед пропал без вести. Понимаю, что это наивно, но ничего не могу с собой поделать: каждый раз при встрече с фронтовиком у меня сжимается сердце — все чудится, что это мой дед». М. И. Кулинич (Андросова), г. Уссурийск: «Однажды мне приснился сон, будто жалуется брат: «Ноги мои,— говорит,— не прикрыты землей…» Вот и ищу я сослуживцев брата, но никто не откликается».
Почти в каждом письме, даже самом горьком, кроме личных чувств, чувства гражданские: о совести, о долге, об ответственности.
Пока человек жив, никогда ничего не потеряно, он сам постоит за себя. За павших отвечаем мы.
Память нужна не им, а нам, и тем, кто останется после нас!
…Случай, может быть, и единственный, а урок — для всех.
Поэт в России больше, чем поэт,— спорить не о чем. Однако когда поэт идет впереди публициста и даже репортера, это смущает. Насколько помню, именно после поэмы «Бабий Яр» память о жертвах увековечили. Теперь — «Ров» Вознесенского (журнал «Юность» № 7, 1986 г.), другие жертвы — под Симферополем. Мародеры раскапывали могилу, там, во мраке, они перебирали прах, искали золото.
Я выяснил: еще два с половиной года назад этой историей занялась журналистка, но в публикации ей отказали. Затем об этом же написал один из ведущих публицистов центральной газеты, но опубликовать также не сумел…
Значит, речь не о первенстве поэта, а о возможностях.
Это ненормально: правда, принимаемая лишь из определенных рук. Прекрасно, когда поэт — гражданин, но надежнее, когда мы слышим, различаем каждый гражданский голос. При любом сигнале беды должна автоматически срабатывать система. Так или иначе дело теперь сделано, поэту — спасибо. На месте массового расстрела отныне задумано «Поле памяти».
Задача этой публикации проста: сказать, что сделано.
Из предписанного, пожалуй, все. Разгильдяев и равнодушных наказали. Судили преступников. И «Поле памяти» готово.
Когда я приехал, работа шла к концу. Женщины ровняли граблями землю, из алюминиевых ведер, как из лукошка, бросали семена травы. В отдалении, у теодолита, стоял мастер, смотрел, ровно ли стоят вешки — серые бетонные пунктиры отмечали сверху границы кровавого подземелья. Перед рвом стоял гранитный обелиск — у самой дороги, на 10-м километре шоссе Симферополь — Феодосия.
Обелиск — лишь видимая, малая часть памятного сооружения. Сказать о том, что видимо, и умолчать о том, что под землей, можно ли?
Ясная осень. Зеленая трава, черная земля, синее небо. И розовое солнце. Да, розовое. Закроешь глаза и — розовые лучи озаряют розовое небо, розовую землю, розовую траву. И — туман, густой розовый туман. …Галлюцинация, бред.
Работу поручили РСУ. Главный инженер — Леонид Михайлович Манпель. Здесь, во рву, лежат его родные — бабушка, тетя, двоюродная сестра.
— А отец погиб под Севастополем. Мы с матерью эвакуировались. В Чарджоу долго ждали баржу, сидели на берегу Амударьи. Карточки были, деньги были, а купить нечего. На руках у матери умер от голода младший брат. Отца помню. Он мне однажды ботики подарил, резиновые, блестящие, с матерчатой застежкой…
В жизни инженера-строителя подобных заданий не было.
— Особенно тяжело было летом — июнь, июль: жара, ни ветерка, ни дуновения. Такой стоял трупный запах! Мы шурфовали ров через каждые полсотни метров, надо было определить границы захоронений. Поперек копали вручную, а вдоль рва брали землю экскаватором. Самый тяжелый момент — среди костей, одежды я увидел детские резиновые ботики. Мои: копия. Кто-то такой же, как я… Метров семьсот так шли… Потом копнули — все, материк! Наконец-то материковый, жесткий, природный грунт, наша родная некопаная глина…
С обеих сторон бесконечного рва уложили в глубокие траншеи бетонные стены, соединили их сверху бетонной крышей, и все это засыпали землей. Теперь они, мертвые, оказались там, внизу, в огромном подземном саркофаге.
Видимый всем обелиск — чтобы увековечить память живых о павших.
Не видимый никому саркофаг — чтобы уберечь павших от живых.
Все теперь сделано, а душа не на месте. Судьи, которые вели дела и выносили приговор, сказали мне: «Все равно копать будут. Ухитрятся». Не должны, успокоил я их, туда, ко рву, перенесли еще и пост ГАИ.
