— Особенно не хотелось погибать в Берлине, последние денечки. Через Трептов-парк бежим, рядом — Шорохов, командир отделения. Вдруг ранило его, прямо на решетке парка повис. «Володя, — говорит мне, — Володя, меня убило. Меня убило». Я говорю, ничего, будете жить. Перевязываю, у него верхняя часть лица раздроблена, а нижней челюсти — нет. Хотел его в санбат сопроводить, а мимо бежит с пистолетом в руке лейтенант Козлов: «Вперед, — кричит мне, — вперед! Санитары возьмут». Он с пистолетом прямо посреди улицы бежал, и его пулей — в грудь, навылет. А он — крепкий, даже не упал, только склонился. Кожанку сорвали, гимнастерку разрезали, перебинтовали, он согнулся и сам пошел назад…
Курилов, как и отец Воротынцева, освобождал свои родные края. Многим хуторянам выпал этот жребий. Как знать, думали мы вместе с Куриловым, может быть, и этот неизвестный был из хутора. Может быть, он шел к родному порогу, тяжело раненный выронил карабин, который стал слишком тяжел для него, и сумел проползти еще несколько метров. Единственное, что грело его, — родной дом был рядом, он так и замерз — лицом к хутору.
…Это для Воротынцева — неизвестный, для Сонкина и Голубева — неизвестный. А для Владимира Федоровича — известный. Он, мертвый, и сейчас глядит ему вслед.
Р. S. Очерк был готов к печати, когда из хутора пришло письмо от Варвары Семеновны Петровой, многолетнего депутата: «После Вашего отъезда было некоторое затишье в хуторе, но вскоре прибыли официальные лица из райисполкома и горкома партии. Назначили перезахоронение… Был оркестр, цветы и венки от организаций, солдаты дали салют. Все было, как положено, только с опозданием на пять с половиной лет…».
Лето, июль. 1980 год. На донской земле, возле старого казачьего хутора, колхозный пастух обнаружил останки советского воина. Посмертная милость природы: и на карабине, и в удостоверении сохранились номера. Имя воина было рядом.
Останки уложили в ящик, в сарае. Удостоверение отвезли райвоенкому.
Через три недели кто-то украл карабин.
Через три года исчез ящик. Содержимое вытряхнули.
А удостоверение в райвоенкомате бесследно затерялось.
Через пять лет обо всем этом узнал хуторянин Курилов, прошедший войну до Берлина. Он собрал в сарае все, что осталось от фронтового собрата, и похоронил его, теперь уже Неизвестного, на гражданском кладбище.
Таков сюжет очерка «Неизвестный» («Известия» № 12 за 1986 г.).
Главные виновники — председатель исполкома сельского Совета Воротынцев, председатель колхоза Голубев и секретарь парткома колхоза Сонкин. И, конечно, военком, фамилия его не была названа: он умер в 1983 году. Но читатели требуют, назову — Старочкин.
В редакцию хлынул поток писем — горьких, печальных, гневных. Пишут инвалиды войны, вдовы, сироты. Пишут целые коллективы — заводские, студенческие, от советов ветеранов, от собраний по месту жительства. С гневом пополам — растерянность: неужели подобное могло быть в наше время, в нашей стране?
Чувства людей понятны, война собрала дань с каждой семьи. Почти с каждой. Вдовы и сироты, словно с протянутой рукой, ездят по белу свету, пишут во все края, ищут, все ищут близкое имя. «Только в прошлом году, через 42 года, я нашла могилу брата, он погиб в 1943-м, на Курской дуге. Поехала, поклонилась той земле, взяла горсть ее с собой, храню. К. Лихтерова, ветеран войны, г. Днепропетровск».
А вот другие письма — о тех, кто пал на неизвестной земле. Потери — те же, а строки — другие, другая драма.
«У меня погибли сынок Коленька — штурман авиации, 19 лет, и муж… Могил их не знаю, цветов не ношу. Горе мое незабываемое. М. Кадникова, г. Краслава». «В нашей семье погибло шестеро братьев Филипповых, среди них — мой отец. Неужели пройдет жизнь, и я не смогу узнать что-либо о своем отце, это очень горько… В. Прядкин. Минск».
Теперь покоя этим людям, видно, не будет до конца дней. «Прочитал статью и сразу вспомнил, как мы с мамой провожали отца, и как он держал меня за руку и говорил: мы скоро вернемся. А может быть, там, в сарае, был мой отец? В. Поваров, село Ближний Хутор, МССР». «Я теперь не сплю, не нахожу себе места и все время плачу. У меня муж полковник Бойко Иван пропал без вести, защищая как раз Ростовскую область… М. Бойко, г. Краснодар».
Неизвестность хуже смерти. Погибших по сей день оплакивают, пропавших без вести по сей день ждут. Вопреки времени, рассудку, вопреки здравому смыслу. Письмо из Волгоградской области: «Я, Варвара Евстропиевна Белоножкина, — жена советского офицера осталась с четырьмя детьми. Федя мой пропал без вести. Разве нас таких мало, горемык, ждут: вот откроется калитка, вот стукнет в окошко…».
«Неизвестный» — для страны, для Родины, для истории. А для родных и близких — без вести пропавший.
