Что в бедном имени твоем,что в имени неблагозвучномдалось мне?Я в слезах при неми в страхе неблагополучном.Оно — лишь звук, но этот звукмой напряженный слух морочил.Он возникал — и кисти рукмороз болезненный морозил.Я запрещала быть словамс ним даже в сходстве отдаленном.Слова, я не прощала вами вашим гласным удлиненным.И вот, доверившись концу,я выкликнула имя это,чтоб повстречать лицом к лицуего неведомое эхо.Оно пришло и у дверейвспорхнуло детскою рукою.О имя горечи моей,что названо еще тобою?Ведь я звала свою беду,свою проклятую, родную,при этом не имев в видусудьбу несчастную другую.И вот сижу перед тобой,не смею ничего нарушить,с закинутою головой,чтоб слез моих не обнаружить.Прости меня! Как этих рукмелки и жалостны приметы.И то — лишь тезка этих мук,лишь девочка среди планеты.Но что же делать с тем, другимтаким же именем, как это?Ужели всем слезам моиминого не сыскать ответа?Ужели за моей спинойзатем, что многозначно слово,навек остался образ твойпо воле совпаденья злого?Ужель какой-то срок спустявсе по тому же совпаденьюи тень твоя, как бы дитя,рванется за моею тенью?И там, в летящих облаках,останутся, как знак разлуки,в моих протянутых рукахтвои протянутые руки.<p>* * *</p>Жила в покое окаянном,а все ж душа — белым-бела,и если кто-то океаноми был — то это я была.О мой купальщик боязливый,ты б сам не выплыл — это яволною нежной и брезгливойна берег вынесла тебя.Что я наделала с тобою!Как позабыла в той беде,что стал ты рыбой голубою,взлелеянной в моей воде!И повторяют вслед за мною,и причитают все моря:о ты, дитя мое родное,о бедное, прости меня!<p>* * *</p>Он поправляет пистолет,свеча качнулась, продержалась…Как тяжело он постарел,как долго это продолжалось.И вспомнил он издалека —там, за пределом постаренья,знамена своего полка,сверканья, трубы, построенья.Не радостно ему стареть.Вчера побрел, побрел далекона первый ледоход смотреть,стоял там долго, одиноко.Потом направился домой,шаги тяжелые замедлили вдруг заметил, боже мой,вдруг эту женщину заметил.И вспомнилось — давным-давно,гроза, глубокий след ботинка,ее плечо обведенооборкой белого батиста.Зачем она среди весныо той весне не вспоминала,стояла просто у стены,такая жалкая стояла.И вот непоправимый громраздастся, задевая рюмки,стемнеет, упадут на гробжены его большие руки.Придет его старинный друг,успевший прочитать в газете.Для утешенья этих рукон поцелует руки эти.Они нальют ему вина,и глянет он непринужденно,как на подушке орденагорят мертво и отчужденно.<p>Метель</p>
