— Что с вами, Бонхи? Что случилось? И вообще, что у вас там, в клинике, происходит? — стал настойчиво допытываться Хо Гванчжэ.
Гу Бонхи перестала плакать. Вытерев слезы и немного успокоившись, она сказала:
— Хорошо. Я расскажу вам все. Меня очень беспокоит поведение профессора. Гванчжэ, скажите, что будет с вашим отцом, да и со всей вашей семьей, если профессор вдруг окажется не у дел, лишится работы, которой занимался всю жизнь?
Что за странный вопрос? Хо Гванчжэ ничего не ответил и только недоуменно смотрел на девушку.
— Ваш отец ведет себя слишком вызывающе, — продолжала Гу Бонхэ. — Никто не ожидал, что профессор способен на такое. Как это можно…
И Гу Бонхи, не скрывая возмущения, рассказала Хо Гванчжэ, как профессор во время операции Ли Сунпхару из-за разногласий с Дин Юсоном бросил скальпель и ушел из операционной.
— Мне стыдно за него, — говорила Гу Бонхи. — И это еще не все. Завтра должно быть совещание врачей нашей клиники, и я зашла к нему, чтобы взять его халат и постирать. Знаете, что он мне сказал? Даже неловко повторить. А Дин Юсона, обвинив в неблагодарности, по существу, выгнал из кабинета… То, что он обидел меня, не так важно. Я могу перенести и большее. Но я не в силах спокойно смотреть, как ваш отец катится в пропасть.
— Бонхи, я вас очень прошу, постарайтесь говорить спокойнее.
— Я убеждена: благополучие вашей семьи во многом зависит от деятельности профессора… Я хотела помочь ему… Помните, я рассказала вам о положении в нашем отделении и об отношении профессора к опытам Дин Юсона? Для меня это было непросто. Но я надеялась, что вы как-то сможете на него повлиять. А что получилось?
Гу Бонхи старалась погасить свою обиду, ею руководило одно желание — убедить Хо Гванчжэ в необходимости помочь отцу.
Вот как все обернулось, размышлял в это время Хо Гванчжэ, вместо того чтобы обидеться на отца, Гу Бонхи приходит ему на помощь. А он тоже хорош — в порыве возмущения наговорил отцу дерзостей, не думая о последствиях.
— Запомните, Гванчжэ, кроме вас, профессору некому помочь, — заключила Гу Бонхи.
Хо Гванчжэ было и стыдно и горько — до чего он был неправ!
В молчании прошло несколько минут.
— Сейчас, Гванчжэ, надо поддержать отца, он как никогда нуждается в вашей помощи, — заговорила вновь Гу Бонхи.
Хо Гванчжэ встал.
— Спасибо вам, Бонхи. До сих пор я вёл себя с отцом неправильно, вы помогли мне понять это.
Он взял обе руки девушки в свои. Молодые люди не отрываясь долго смотрели друг на друга.
Когда они вышли из парка, Хо Гванчжэ хотел проводить Гу Бонхи до дома и уже свернул в сторону Вокзальной улицы, но девушка удержала его.
— Не надо.
— Вы разве не домой?
— Нет. Я зайду в клинику, возьму халат профессора, завтра ведь совещание.
— Спасибо, Бонхи.
В результате сильного нервного потрясения профессор слег. Его положили в клинику, в отдельную палату.
Огорчение от того, что произошло, раздражение на самого себя не давали ему покоя. Более того, он презирал себя. Часами лежал он на больничной койке, уставившись в одну точку.
«Неужели всему конец? Выходит, прав Дин Юсон: я уже прибыл на конечную станцию своей жизни. Как я мог совершить такой поступок — ушел из операционной, бросил скальпель, с которым не расставался сорок лет!»
Он снова и снова перебирал в памяти всю свою прошлую жизнь. Он старался найти в ней светлые стороны. Не все же в жизни он делал плохо, утешал он себя, но успокоение не приходило. Порой он впадал в забытье, и тогда ему мерещились фантастические видения. Однажды ему привиделось, будто на гребне волны в бушующем океане стоял Дин Юсон, а сам он барахтался где-то в морской бездне. Дин Юсон с сожалением смотрел на него, потом стал подниматься все выше и выше, пока совсем не исчез в облаках.
Профессору было стыдно встречаться с Дин Юсоном, он страшился воспоминаний, не хотел видеть того, с кем его связывало общее прошлое, стыдился возникших между ними взаимоотношений. Он пытался трезво оценить свое поведение тогда в операционной и, чем больше думал об этом, тем сильнее чувствовал свою вину перед коллегами.
Если быть откровенным, он не верил в успех научных поисков ученика, упрямо отстаивал свое мнение, что многие расценивали как проявление консерватизма, как попытку оградить свой авторитет от критики, сохранить ложно понимаемое чувство собственного достоинства. Он представил себе, какую он может получить отповедь от Дин Юсона. Ему даже слышался голос молодого врача:
«Сонсэнним, вы, как врач, несущий ответственность за человеческую жизнь, не вправе были бросить скальпель, коль скоро он является орудием вашего труда. Разве так должен поступить человек, ратующий за человеческое сострадание? Неужели в ваших руках скальпель — это орудие славы? А человеческая жизнь, вы о ней подумали? Мне стыдно за вас…»
Профессор тяжело вздохнул и устало опустил веки. А голос все звучал, голос Дин Юсона:
