Когда-то Лена была молодой. В общем-то, в этом нет ничего необычного, все, как говорится, там были. И никто не задержался. Всех утянул эскалатор жизни на вершину зрелости, а потом этот же эскалатор, словно надломившись, перегнется и потянет вниз, в преклонные годы, чтобы в конце пути сказать: «Сходи. Приехали». Лена еще находилась на пике этой жизненной горки, можно даже сказать, занимала самое удачное место – с высоты зрелости можно спокойно обозревать свою молодость и не особенно думать о старости. Когда еще она настанет! А пока все хорошо, ей около сорока, муж верный, дети умные, здоровье среднестатистическое. Словом, все хорошо, нечего Бога гневить напрасными жалобами.
Она и не гневила. Утром провожала домашних по делам, мыла за ними посуду и блаженствовала с чашечкой кофе в полном одиночестве. Одиночество ведь страшно только в больших дозах, а в малых очень даже приятно. Тут главное – соблюсти правильную пропорцию, не испортить рецепт счастливой жизни. Лена по наитию, которое называется талантом, составила для себя выверенный и точный рецепт семейного счастья: утром – кофе в одиночестве, вечером – ужин с мужем и детьми, а в перерыве можно и на работу сходить, чтобы развеяться. Только чтобы работа была спокойной и приятной. Денежный вопрос перед Леной не стоял, муж взял финансовые заботы на себя и неплохо с этим справлялся.
Лена работала корректором в крохотном издательстве, где за деньги любой графоман мог напечатать свой шедевр тиражом в пару-тройку экземпляров. Лена читала мутные тексты, удивляясь, насколько бездарными могут быть авторы, и искренне не понимала, зачем им надо такое издавать. Но они платили деньги, и Лена честно расставляла запятые и удвоенные согласные в их горемычные тексты. В свободное время она прочищала глаза и освежала душу Толстым и Чеховым, как полощет рот человек, нечаянно хлебнувший какой-то гадости.
Многие заказчики писали мемуары, разного рода воспоминания, чтобы оставить их детям и внукам. Хотя Лена сильно сомневалась, что те обрадуются такому наследству. Она читала рукопись глазами внука-подростка, которому предстоит узнать, как его героический дед монтировал электрическую подстанцию в глухом селе. Дело было, как и положено для мемуаров, в «суровые годы борьбы за социализм», то есть в годы коллективизации. Какой же колхоз без подстанции? Можно только представить, что говорили этому деду благодарные крестьяне, пока он монтировал этот агрегат. Но матерные выражения запрещены политикой издательства, поэтому все описывалось пристойно. Даже выходило, что крестьяне плакали от умиления и радовались возможности ходить по освещенным улицам и распевать революционные песни. Читать такое решительно невозможно. Мало того, что написано чудовищно нескладно, так еще и унавожено литературными штампами. Если герой встречал девушку, то обязательно с «изумрудными глазами» и «доверчивой улыбкой», сквозь которую он мог разглядеть «ряд ровных, как жемчуг, зубов». Почему-то Лене ни разу не попадались такие девушки. Может, их вместе с крестьянством в ходе коллективизации уничтожили? Лена тихо радовалась тому, что она работает не редактором, а всего лишь корректором, это сильно экономило ей нервы.
Женщины, обратившиеся в их издательство, обычно издавали свои стихи. В них обязательно были какие-то плащи и шпаги, графы и дамы треф, небрежно наброшенные на плечи шали и почему-то нефритовые ночи. Тут даже запятые было трудно расставить, потому что они ставятся по смыслу предложения, а смысл отсутствовал напрочь. Лена медленно и вдумчиво читала строки с карандашом в руках, путалась и изнемогала. Осторожно намекнула одной заказчице, что затрудняется со знаками препинания, потому что не видит структуры предложения. На что ей покровительственно, как неучу, ответили, что «это же стихи». Действительно. И как Лена это не сообразила. Она оставила все как есть, и радостная заказчица оплатила корректуру.
До конца рабочего дня оставалось совсем немного, и Лена сомневалась, браться ли за новый текст. В мыслях рождались планы на ужин. Она размышляла, стоит ли добавлять к запеченной рыбе розмарин. Но Лена – очень добросовестная сотрудница, поэтому вздохнула, решила розмарин не добавлять и придвинула к себе новые страницы. На титуле было выведено «История моей жизни», что сразу заставило Лену скривиться. У нее был хороший литературный вкус.
Но она совладала с собой. Все-таки у нее не самая противная работа. Другим в чужих зубах приходится ковыряться или, хуже того, речи за губернатора писать. И ничего, терпят, отрабатывают свой кусок хлеба. Так что нечего кривиться, карандаш в руки – и вперед. До конца рабочего дня она страниц десять пройти успеет, если мобилизуется.
