Но все-таки фразы просачивались, доходили до сознания и оставляли в нем какие-то язвочки. Текст тревожил и саднил, ввергая память в состояние зуда. Было в этих строчках что-то знакомое, хотя что именно, Лена не могла понять. Наверное, это фразы, которые кочуют из одного солдатского письма в другое, как будто они развешаны на стенах казарм для всеобщего употребления вместо наглядной агитации. «…Пока мои руки обнимают холодный автомат, а хотят обнять тебя, любимая», «…пройдя эту школу жизни, становишься другим человеком» и прочее в том же духе. А, вот еще: «Не знаю, выдержишь ли ты эту разлуку, милая моя, но в себе я уверен». Еще бы! Это как в тюрьме верность хранить. Лена усмехнулась. Господи, до чего бездарно и трафаретно написано, без проблеска стилевого изящества и оригинальности; под стать своей блондинистой подружке. У Лены брезгливо передернулись плечи и появилась досада на автора письма. Ну если не можешь писать, то лучше телеграфируй. Дескать, служу нормально, люблю крепко, верность гарантирую. Вместо этого целую страницу накатал солдатик, и всю ее надо почистить от ошибок. Лена обреченно продолжила чтение.
Беспокойство и стеснение нарастали, сколько ни гнала их Лена своими колкостями, сколько ни говорила себе, что письмо составлено из сплошных шаблонов, что оно пустое и безвкусное. Нет, у него был вкус и запах, настроение, которое выплескивалось душевной маятой, совладать с которой Лена не могла. Письмо просилось, чтобы его вспомнили, прикоснулись к нему. Словно неведомый зверек скребся в памяти, поскуливал и покусывал, как собака, которая зовет хозяина пойти за ней. Строки письма смотрели на нее глазами этой собаки. Но Лена никуда идти не хотела, она отгоняла собаку, велела ей успокоиться. Но та становилась только настойчивее, хватала зубами за рукав, за подол и тащила, тянула куда-то. К концу письма Лена знала куда – в ее прошлое.
Она узнала это письмо. Их было много, таких писем. Она получала их два года и два года жила в ритме, задаваемом этими письмами. Если письма шли часто, с равномерными промежутками, то Лена дышала ровно, по расписанию ходила на занятия в университет и в столовую между лекциями. Но если письма прерывались, Лена начинала путать аудитории, опаздывать на занятия, а потом и вовсе пропускать их, готовая поселиться возле почтового ящика. Письма от Коли задавали ритм ее дыханию.
Странный роман, нелепо начавшийся и некрасиво закончившийся. Наверное, поэтому Лена старалась о нем не вспоминать. Сначала пыталась вычеркнуть его из памяти, а потом он как-то сам забылся, вытеснился другими событиями.
Лена тогда училась на первом курсе и старалась быть и умницей, и красавицей, и спортсменкой. Получалось везде средненько, но подумать об этом времени не хватало, надвигалась сессия, и Лена очень переживала по этому поводу. Конспекты ходили по кругу, все судорожно латали пробелы в знаниях. Коля учился на их курсе, но в другой группе, и Лена лишь знала, что есть такой парень, кажется, откуда-то из Забайкалья, не более. Но беда сплачивает, и сессия сблизила студентов, разрушая границы между группами и потоками. В порядке взаимопомощи Лена одолжила Коле конспекты по политэкономии, а когда он их вернул, то между законом о норме прибыли и критикой меркантилизма лежала записка. Бисерным почерком, совсем как у девочек, Коля приглашал ее на свидание. И Лена пошла – не потому, что ей нравился Коля, просто ее никто еще не приглашал на свидание.
Ну и завертелось, как случается только в восемнадцать лет – весело и наотмашь, с клятвами «навсегда» и «только ты». Гуляли ночами, целовались так, что губы опухали. Царапали на общежитской лестнице «Лена + Коля» и хохотали так, словно ничего смешнее они не видели в этой жизни.
А потом пришла весна, и Колю забрали в армию. Лена наревелась у военкомата до полного удовлетворения. Роль девушки, которая проводила своего парня в армию и будет его верно ждать, ей чрезвычайно нравилась. Во-первых, это освобождало время для учебы, а учиться Лена всегда любила. А во-вторых, никто особо на ее верность не покушался.
И начался роман в письмах. Она их ждала, очень ждала, письма стали частью ее жизни. Но какой-то болезненной частью. Лена знала Колю веселым и простым парнем, а в письмах он стал каким-то слишком простым. Лена досадливо морщилась, читая про «руки, которые обнимают автомат, а хотят обнять свою любимую». Это переходило грань простоты, скатывалось в простоватость.
Литературный вкус Лены заботливо пестовали с детских лет, и чтение книг было такой же частью ее жизни, как умывание и чистка зубов. Письма Коли мучили ее так же, как фальшивая игра на скрипке терзает ухо музыканта. Но плохому скрипачу можно сказать: «Замолчи, выбрось скрипку!» А Коле что скажешь? Нельзя же велеть человеку: «Не пиши, у тебя отвратительно получается». Так даже не всем писателям сказать можно.
