Утром, когда я разбирал бумаги на рабочем столе, до меня донесся разговор моих зеркальных соседей. Из беседы я понял, что Катя и Аня уезжают к бабушке. Вслух я пожелал им доброго пути и сам отправился на работу. Из машины позвонил доктору Залгаллеру и записался на прием. Я рассчитывал заскочить к нему в обед между делами. Сегодня мне не требовалось встряски и я поменял вчерашнюю музыку в магнитоле снова на Меркури. «Богемскую рапсодию» в своей жизни я прослушал, наверное, миллион раз. И все равно каждый раз не перестаю восхищаться. Меня поражает ее размах. Если провести параллели с живописью, то её можно сравнить с грандиозным полотном гигантских размеров, где цельная мощь какого-нибудь эпохального события разбита на основную сцену и десятки микросюжетов. Как «Бородинская Битва» или «Ночной дозор», например. И если центральная композиция очевидна, то остальные часто как бы замаскированы. Чтобы их заметить, надо напрячь зрение и воображение. Как правило, это удается только знатокам, фанатам художника или тем, кто просто внимательно и въедливо рассматривает картины. Перед такими зрителями и раскрывается весь букет, скрытый автором. Так же и в музыке. Традиционно в классике, но сюда можно отнести и Queen. Практически все песни группы, содержат сразу по несколько мелодий. Это поразительно. Из одной композиции могло бы получиться четыре-пять самостоятельных. В то время как на нашей эстраде, наоборот, из одного мотива делают по пять песен. По всей видимости у Фредди и Мэя было слишком много мелодий, чтобы из каждой делать отдельную песню. Вот и приходилось запихивать их пачками в одну.
К студии я подкатил часам к десяти. Внутри уже кипели страсти. Под руководством художников рабочие строили декорации. Это было похоже на муравейник. Десятки людей в бейсболках, с рациями и шуруповертами сновали туда и сюда. Стоял шум и крик. В центре событий уже свирепствовал режиссер. Он нервно двигался, курил, кричал, ругался, матерился. Я притаился за пределами освещенной площадки. Так чтобы меня не было заметно, а я видел все. Мимо меня прошли двое разнорабочих.
— Что это за тип там разорался? — спрашивал один.
— Да, — отмахнулся другой, — это режиссер Праздников.
— Каких еще праздников? Если так, пусть праздники и снимает, если он режиссер праздников. Здесь-то он что забыл! Мы же серьезное кино готовим. Кстати, а каких он праздников режиссер? — вопросительно повернул в сторону режиссера свой взгляд рабочий.
— Да нет, — рассмеялся второй, — это у него фамилия такая, Праздников. Известный скряга. От него все рабочие плачут. Ты что, с ним никогда не работал?
— Да нет, — деловито ответил первый, — я недавно шоу-бизнесе.
Когда я вышел на свет, Праздников немного успокоился. Вместе с художниками он подошел поздороваться. Они рассказали, что все идет по плану и что, по всей вероятности, уложатся в сроки. Я сходил наверх к «маленькому телевизионному боссу», чтобы отдать нужные бумаги, полученные от шефа. После чего решил заглянуть в редакцию, где когда-то трудился корреспондентом. Она находилась в этом же здании. Там я застал только редактора Веру и телережиссера Мишу. Они пили кофе.
— Какие люди! — фальшиво улыбнулась Вера.
— Здравствуй, — протянул руку Миша.
Мы пожали друг другу руки. А с Верой, как сейчас модно, поцеловались, не касаясь щеками. У Миши была холодная, узкая, мягкая рука. Он никогда не сжимал её, когда здоровался.
— Ты все так же даешь руку только подержать, Спилберг? — с искусственной улыбкой спросил я.
— А ты все такой же зануда, — также искусственно улыбнулся он в ответ. — А что, надо жать до одурения?
— Вовсе нет. Просто рукопожатие на то и рукопожатие, что нужно руку жать.
— Ладно, ладно. Не нервничай. Лучше расскажи, как живешь?
— Нервы здесь не причем. Ты же знаешь, я спокоен как дохлый лев. А живу отлично.
Миша продолжал меня рассматривать. Это был один из тех представителей молодых антагонистов, которые делили мир на себя — свободных и талантливых художников — и остальных гадов, претендующих на их свободу. Плюс ко всему Михаил считал себя гениальным телережиссером. И вместо «мотор» или «съемка» говорил «экшн». Причем старался это делать с американским акцентом.
— Как сам? — спросил я.
— Собираюсь в Новую Зеландию. Подальше от этого хаоса. Совсем загнали творческого человека.
— А-а! Тебе все мерещится государственный заговор против интеллигенции.
— Да не мерещится, а так оно и есть. Посмотри, сколько ментов развелось. Это не к добру. Что-то намечается. Нам говорят, как жить. С кем дружить. Что есть. Куда вкладывать деньги. Скоро в туалет по свистку будем ходить.
— Слушай, ты что, романов про тридцать седьмой год начитался?
— Нет. Просто я вижу реальность. А вы все зомбированы. А в Новой Зеландии все по-другому. Там природа и овцы. Ты знаешь, что овец там больше чем людей?
Да, с тобой их там станет еще больше, подумал я, но сказал другое.
— Чувак, там такое же государство! Государство есть везде! И от него не уйдешь!
— Да на хрен это государство нужно. Каждый должен жить сам по себе. Как захочет.
