Ирине это было чуждо: она всегда жила по каким-то модным образцам. Самым лучшим, самым дорогим, отмеченным изысканным вкусом, но все-таки — чужим. А попробуй-ка поживи в чужой шкуре без отдыха, постоянно! Пусть даже эта «шкура» — королевская мантия, отделанная горностаем!
В один из дней болезни Владимира Константиновича Ирина поймала себя на том, что, идя по улице, имитирует плавную походку Вианы. Получилось это у нее совершенно непроизвольно и противоречило ее собственной извечной привычке вышагивать, подчеркнуто покачивая бедрами. И вдруг — плывущее движение, сдержанное, строгое, будто не ты идешь, а сама лента тротуара движется и несет тебя.
Ирина закусила губу.
«Тоже мне, ансамбль «Березка», — обругала она сама себя и пошла по-прежнему, «от бедра», так вызывающе раскачиваясь, что прохожие оборачивались уже не в восхищении, как обычно, а в полном недоумении. Видимо, она казалась им просто пьяной.
В этот день она твердо решила: «Все. Хватит. Не бывать больше этой ведьме в нашем доме. Поставлю отцу условие: или я, или она».
Она вернулась домой, полная решимости и пыла.
Вот сейчас она все выскажет! Вот сейчас!
Без предупреждения, без стука ворвалась в комнату отца.
Виана держала в руках портрет покойной мамы. Сейчас Ирина вырвет у нее мамину фотографию и закатит сцену!
Она не успела.
Потому что целительница заботливо стерла пыль с рамочки и переставила фото с дальнего угла стола на середину, на самое видное место.
Заметив Ирину, она… обрадовалась!
— Вот хорошо, что ты пришла, девочка. Я как раз собралась уходить.
— Надолго? — буркнула Ирина. Ей так хотелось выставить эту самозванку с шумом из дома, но намеченной сцены не получилось.
— Насовсем, — кивнула целительница. — Я тут больше не нужна. Передаю тебе с рук на руки нашего больного. Вернее, бывшего больного.
— Да! — подхватил профессор. — Ты представляешь, Ириш, мне сделали кардиограмму — полная норма! Врачи в себя не могли прийти, сделали повторную — опять норма! Виана! Я просто не знаю, как вас благодарить!
Ирине ничего не оставалось, как уныло сказать:
— Спасибо вам большое.
Ирине бы радоваться, что с отцом все в порядке… А она — вот уж непостижимая женская логика! — была уязвлена. Как будто Виана одержала победу не над болезнью, а лично над ней, дочерью профессора Мартынова.
Она ушла в свою комнату и заперлась там, непонятно чем обиженная.
А целительница и пациент прощались.
— Когда же я вас увижу вновь? — спрашивал профессор.
— Не знаю. Но увидимся обязательно. И не единожды. Раз уж жизнь нас свела — значит, так угодно было Господу.
Профессор засмеялся. Он старался казаться веселым, хотя ему было так горько, что Виана покидает его! Но он пытался скрыть свою печаль и балагурил:
— Судьба? «Они встретились, и счастливо жили до старости, и умерли в один день».
Виана молча, пронзительно, оценивающе посмотрела на него своими лучистыми глазами:
— Вам так хочется умереть со мной в один день? Странное желание. И рискованное. Учтите, я до старости не доживу. Не желаю быть старухой!
Профессор поспешил загладить свою бестактность:
— Вы никогда не станете дряхлой старухой! Это вам не грозит.
— Не грозит, — сухо подтвердила Виана и сменила тему разговора.
Она сняла с указательного пальца простое серебряное кольцо без камня.
— Возьмите, Владимир Константинович. Это вам.
Профессор удивился:
— Мне — кольцо? Но я никогда не носил… И вообще, оно мне не налезет.
Виана строго сказала:
— Это не украшение. Это профилактическое средство. На мизинец налезет, а вам оно только для мизинца и нужно. Потому что, как считают китайские целители, на мизинец выходит меридиан сердца. Так что если вдруг почувствуете сердечную боль или еще что-то из прежних симптомов — сразу надевайте колечко. Это восстановит ваше биополе, и все пройдет. А пока можете повесить кольцо на шею, на шнурочек. Оно станет вашим талисманом, оберегом. Надеюсь, вы не сочтете это пустым и глупым суеверием?
— Нет! — пылко произнес профессор. Разве он сможет считать пустым или глупым что-то исходящее от Вианы? Все, о чем она говорила, все, к чему прикасались ее тонкие руки, было исполнено для него нового, глубокого, таинственного смысла.
И когда Виана ушла, оборвав горячие изъявления его благодарности, у него осталось странное чувство, отчасти сладкое, отчасти болезненное, Ему показалось, что она намотала на свой палец, взамен подаренного колечка, его сердечный меридиан. И тем самым привязала профессора к себе тонкой, невидимой, но крепкой и длинной нитью. Навсегда. Может быть, до самой смерти…
Начались занятия. Наташа ходила в университет, словно заново открывая для себя мир студенческой суетной жизни…
Как далека была она от этих проблем перезачетов и семинаров. Каким неискоренимым детством веяло от ее однокурсников, состязающихся друг с другом, кто сколько философов успел проштудировать за лето.
На перерывах только и слышалось со всех сторон многозначительно высокомудрое:
— Шопенгауэр? Ну это ты, брат, перегнул… Вот Ницше…
— Кстати, концептуальный экзистенционализм Кафки…
