Он оживлял ее взглядом, переминал в руках с такой осторожностью, робостью, с излишней аккуратностью, как нечто ценное, доставая ее на свет время от времени. Он целовал ее, держал у сердца, как святой иконный образ, обладающий чудодейственной силой, делился с нею по вечерам мыслями, как живому предмету. Поразительно! Искрящаяся радость, заполняющее его пустое сердце, образуется от соприкосновения его пальцев, казалось, с примитивной, простецкой, доступной вещью. Человек соединил себя с нею, вместив образ дочери в ее детское ручное творение, воплощенное маленькими неуклюжими пальчиками и подаренное ему, с самой что ни на есть искренностью, которая проявляется в детях. У любви не существует границ.
Снова тронувшись, когда он с трепетной нежностью молвит о дочери, я уверенно продолжаю, зная в душе, что делать:
— Послезавтра, в четыре вечера, в центре города, будет конкурсное дефиле, которое мы организовали вместе с Миланой. — Взор падает на салфетку, лежащую на столе. Дотянувшись до холодильника, на верхнем отверстии которого находится ручка я, взяв ее, пишу ею адрес. — Приходите, — протягиваю ему то, что соединит его с дочерью со словами: — Вы должны увидеться, поговорить и простить друг друга. Будьте с ней честны, как и со мной.
Захваченный моими словами, округлив зрачки, я слежу за его действиями. Живо поднявшись, упав к моим коленям, он забрасывает меня благодарностями, плача, сотрясаясь от слез.
Растерявшись, молвлю приглушенным голосом:
— Ну что вы… — Я сглатываю комок от его нахлынувших чувств и наклоняюсь, чтобы приподнять его. — Встаньте, мистер Ник, пожалуйста…
— Джексон, я обязан тебе жизнью! — завывает он, сжимая мои руки, заклиная, что будет моим должником. — Скажи, что мне для тебя сделать? — быстро перебирает дергающимся голосом. — Ты спас меня! Ты простил меня! Господи милостивый, какое счастье! Ты веришь мне! Ты понимаешь меня!
Вытянувшись в полный рост, он заключает меня в объятия, не переставая повторять одну и ту же фразу: «Господи милостивый, какое счастье!» и отправляется к двери, готовый уже сию минуту бежать к месту, ожидать, как сторож, прихода света жизни своей.
— Джексон, — приоткрыв дверь, он бормочет с выражением словно упустил что-то сказать, но внутри сомневаясь, что недосказанная мысль возможна, — а как Питер сейчас? — Виднеется мелькание невыразимой безнадежности, как только мои глаза находят его. — Он с Джейсоном в Нью-Йорке?
Ведя разговоры о Милане, из моей памяти совсем вышло, что нужно обдумать и о его встрече с Питером.
— У Питера все замечательно. — «Про свадьбу стоит тоже сказать», — подначивает мое сознание. — Он в Мадриде, но на время отъехал.
В его взгляде висит вопрос, который я улавливаю.
— Я придумаю, как вам и с ним встретиться, — вставляю я и не удерживаюсь от мысли, могущей снова вызвать в нём радость: — Он… — помедлив, я договариваю: — Скоро женится. — Прикусываю нижнюю губу, занервничав. В его гнетущем положении опасны, как хорошие новости, так и плохие.
Ник застывает на месте и, не моргая глазами, не отрывает от меня взгляда. Его сердце замирает и с появлением удивленной улыбки это существо начинает мигать, словно фарами. Поражённый, он становится, как засохшая трава, возрождаемая от мысли, что в ближайшие часы с неба сольется несколько ведер живой воды и утолит жажду, спасая от гибели.
— Мой сынок женится, — неверующе вертит языком и громко глотает слюну. — Сынок женится, — снова повторяет и будто куски его разбитого сердца соединяются друг с другом, вовлекая его в вихрь чувств, как могучий, пробирающий до костей, ветер гонит опавшие, поблекшие, мокрые от осеннего дождя листья, пытаясь оживить их вянущую красоту перед спуском к смерти. Воздух, заключенный между нами, свертывается, отдаваясь ощущению страдальца. Он держится одной рукой за дверь, другой — за голову, прикрыв глаза; застывшая улыбка до сих пор не сходит с его лица.
— Мистер Ник, что с ва…
Перед тем, как закончить фразу, он молвит что-то непонятное в счастливом тоне, но разом в нем утихает жар от какой-то мысли, сменяя его тон на бывший тем же бурчанием. Открыв глаза, он обводит меня непонимающим взглядом с головы до пят, точно он, отойдя ото сна, не вразумляет происходящее, и выметается с хлопаньем двери, как с последним вздохом, оставляя меня врасплох.
Простояв на месте в недоумении, решив, что два часа разговора о пережитом им, стали для его эмоционального состояния тяжелым потрясением, — как бы не обернувшегося для его здоровья плачевным, — я, заглядываю в окно, в спальне, наблюдая, как быстрым шагом он сбегает прочь в спустившимся тумане, заволакивающим горизонт, упершись взглядом в ноги. Я невольно покачиваю головой, перебирая в мыслях все его слова, выбитые из памяти.
