Тетя Дуся тихо гладила Варю по волосам, и от этой тихой, материнской ласки на сердце девушки потеплело, а в груди снова пробилась надежда, превращавшаяся в уверенность, что будет так, как сказала эта тихая, но такая мудрая женщина.
– А как же Вы теперь будете, одна?
– А я не одна, у меня дети, шестеро.
– Как же Вы справитесь?
– А ничего, справимся. Дети большие уже, во всем помощники. Старшему на днях шестнадцать будет, надеется, что ещё повоевать успеет. А я надеюсь, что нет. Конец, видать близок, переломили хребтину фашисту, глядишь скоро и совсем раздавят. Младшая, Катюша, и то уже по дому помогает, почти все домашнее хозяйство на ней. – Женщина оглянулась на сопевшую на кровати девчушку, в глазах её плескалась нежность. – Да и не в лесу, чай живем – в людях, не дадут сгинуть. Колхоз держится, я, да четверо старших работу имеем, да свое хозяйство – не пропадем.
А Варе тут же вспомнилось Ветрушино. Она хорошо понимала, что такое работа в колхозе – каторжный, изнуряющий труд. Но оптимизм сидевшей напротив женщины поражал, тем более что так же хорошо Варя помнила, как могут люди, объединенные одним горем и одной работой, поддержать друг друга, и понимала, что Евдокия Семеновна права: не бросят сельчане своих в беде. А война и правда скоро кончится, люди вернутся домой, возродят разрушенные города и построят новые, посадят молодые сады, заурчит на полях техника, освобождая колхозников от самой тяжелой работы, задымят заводы, производящие эту технику, снова зазвучат песни, воздух будет пахнуть землей и листвой, вырастут дети, сменив навсегда ушедших. И только память людская всегда будет хранить имена погибших и цену, которую они заплатили за то, чтобы наступила новая, мирная жизнь.
Остаток лета и осень пролетели совсем незаметно. Наступала последняя, в этом никто уже теперь не сомневался, военная зима. Война уже выкатилась за пределы советских границ и громыхала теперь в Европе, неумолимо приближаясь к фашистскому логову, освобождая города и страны, порабощенные немецкими полчищами.
Однако, ожидаемого всеми облегчения зимние месяцы не принесли. Потоком хлынула леденящая души людей информация из освобожденных от немцев областей. Одно за другим раскрывались нацистские преступления, совершенные ими на оккупированных территориях. И от преступлений этих шевелились волосы и обмирали сердца. А когда появились вести из первых освобожденных нашими войсками концентрационных лагерей, ужасу людскому не было предела.
Теперь через восстановленную в Сталинграде железнодорожную ветку эшелоны двигались в обе стороны: в одну – с танками, оружием, свежим пополнением, а в другую – с ранеными и освобожденными из фашистского плена. Часть из них оставалась в восстановленных сталинградских госпиталях.
Бывшие узники представляли собой страшное зрелище. Привыкшая, казалось, ко всему и повидавшая самые тяжёлые и страшные ранения, Варя первое время боялась к ним даже приблизиться. Но жалость, сменившаяся тупой злостью, взяла свое, и персонал с каким-то остервенением кинулся выхаживать полутрупы, когда-то бывшие здоровыми, полными жизни людьми.
***
И вот, наконец, весна, наступившая в этом году очень рано, будто торопясь навстречу Победе. Снег сошел в конце февраля, а уже в начале апреля город зазеленел свежей листвой. И в один из этих, по-летнему теплых дней, произошло событие, потрясшее Варю до глубины души, событие, принесшее величайшую радость и огромную боль. Вернулся отец.
Только это был не тот сильный, умный, добрый мужчина, которого помнила Варя. Это был совсем другой человек, больной, с изувеченной многолетним пленом психикой старик. Последние, хрупкие остатки его разума раздавила весть о гибели жены и сына.
Он покорно пришел в комнату барака, куда Варя привела его буквально за руку, и тихо занял отведенную ему лежанку. Он спокойно садился к столу, когда звали, и также спокойно выходил на улицу, если Варя приглашала погулять. Но все это он делал абсолютно молча. Шли дни, а он так и не произносил ни слова. И глаза его были неуютно пустыми, проблеск чего-то живого появлялся в них только, когда взгляд его падал на Митьку. Он даже брал малыша на руки, сажал на колени и тихонько гладил по кудрявой головёнке. В такие минуты казалось, что что-то внутри него оживает, но потом все становилось по-старому.
Впрочем, иногда Сергей Дмитриевич все-таки говорил. Но от этих слов Варвару сковывал леденящий ужас, потому что говорил он только о концлагере. Иногда это было просто бессвязное бормотание, а иногда вполне, казалось, осмысленные слова, складывающиеся в целые предложения. Из этих редких, немногословных высказываний складывала Варя картину произошедшего с отцом.