Пока отец обтесывал одно бревно за другим, Варя разбирала и растаскивала доски, раскладывая их по размеру туда, куда указал Сергей Дмитриевич. Она совершенно увлеклась работой, только изредка бросая взгляд на игравшего Митьку. Поэтому, в очередной раз подняв глаза на сына и увидев сидевшего прямо напротив него светловолосого мужчину, она буквально оторопела и какое-то время просто не могла прийти в себя. Но когда мужчина, увидев, что она, наконец, смотрит в его сторону, поднялся ей навстречу, знакомо тряхнув при этом головой, будто откидывая чуб, которого теперь не было, Варвара охнула и кинулась ему на грудь.
Это было неимоверное облегчение – оказаться в крепких мужских объятиях, почувствовать какую-то опору, возможность переложить на кого-то хоть часть своих забот, тревог. И Варя как-то расслабилась и еще крепче прижалась к груди Костика. А это был именно он, ее друг детства, почти брат, возмужавший, сменивший кудрявый чуб на короткий ёжик, но все-таки её Костик.
– Как же я рада тебя видеть!
– Правда? – Костик слегка отстранил Варю от себя и, приподняв за подбородок ее лицо, заглянул в глаза.
– Ну конечно! Как ты можешь сомневаться! – Теперь Варя обхватила ладонями его лицо. – Ты жив! Жив! Ты вернулся! – Она опять прижалась к нему.
– Вернулся.
– Когда? Где ты был? Как ты вообще? – вопросы сыпались и сыпались из Варвары. Но Костя только улыбнулся и отстранил её от себя.
– Давай потом. Потом обо всем поговорим.
Он выпустил Варю из объятий, ловко скинул гимнастерку, поблескивающую медалями и орденом Красной Звезды, и направился к Сергею Дмитриевичу, всё это время молча смотревшему на них. Не говоря ни слова, мужчины принялись за работу.
В барак вернулись затемно – было решено, что Костик останется ночевать у них. Варя быстро собрала на стол, умыла и накормила Митьку, уложила его спать. Мужчины ели молча, они вообще за целый день едва ли произнесли несколько фраз. Молчала и Варя. Костик ни о чем не спрашивал, только посматривал на Сергея Дмитриевича изучающим, как будто оценивающим взглядом. И только, когда с едой было покончено, он коротко бросил: «Пойдем?» и, подхватив лежащую на столе пачку папирос, вышел за дверь. Варя накинула на плечи платок и не оглядываясь вышла за ним.
Они не торопясь шли вниз по улице. Ярко-желтая, какая-то тяжелая луна внимательно наблюдала за ними, достаточно, впрочем, ярко освещая дорогу. Оба понимали, что им нужно поговорить и придётся это сделать. Между ними стояло множество вопросов, которые нужно было задать и получить на них ответы, которое, возможно, причинят боль. Но сейчас они молчали, не решаясь начать этот сложный разговор, подбирая какие-то слова, словно их можно было подобрать или сказать как-то по-другому.
В полном молчании вышли на берег. Внизу заблестела Волга, и Варя, отвлекшись от своих мыслей, вдруг узнала это место. Именно сюда, к этому косогору, несла она когда-то малыша, найденного возле убитой матери, спасая которого погиб Кузьмичёв. Они остановились как раз у того самого места, откуда начали свой спуск раненые в ту дождливую ночь. Вниз по-прежнему вела еле заметная тропа, с которой Варю смело тогда взрывной волной. Именно здесь она последний раз увидела людей, не раз спасавших ей перед этим жизнь. Именно отсюда возвращалась она в отряд Большакова, с которым никогда больше надеялась не расставаться. Но жизнь и война решили всё по-своему. И вот теперь ее собственный ребенок спит за занавеской в бараке, построенном для возвращавшихся в свой разрушенный город людей, её, и Егора. Жив ли он? Вернётся ли? А Костик вернулся – эта мысль выдернула ее из воспоминаний и заставила повернуться к своему спутнику.
– Расскажи о себе. Где ты был? Как все было?
Но Костя молчал, глядя вниз на чернеющую воду, по которой разбегалась лунная дорожка, как будто зовя за собой в темную непроглядную бесконечность. Варе даже стало не по себе. Наконец он медленно, будто нехотя заговорил:
– А знаешь, отец был прав. Помнишь, тогда, в сорок втором, в тот вечер, когда он вернулся. Он сказал, что война – это боль, страх, и грязь. И он оказался прав… За эти три года я видел столько боли и столько грязи, что хватило бы на пять жизней.
Варя пораженно молчала – такие мысли никогда не приходили ей в голову, хотя слова дяди Коли тоже вспоминала. Ей часто было больно и страшно, она видела смерть в осажденном Сталинграде и каторжный труд в тылу, переживала боль от утраты близких людей и болела душой вместе с теми людьми, которые тоже испытывали эту боль. Но так, как Костя, она не думала никогда. Война представлялась ей огромной общей бедой, бесконечно тяжёлой и мучительной. Но именно от того, что она была общей, ее смогли пережить, разделив на всех – мужчин и женщин, старых и молодых. А Костя продолжал: