Сержант опустил голову и молчал. Главврач понизил голос:
– Раненые откуда, я вас спрашиваю?
Сержант, подняв голову, встретился с ним взглядом и произнес так, что его расслышали только несколько человек:
– Из-под Калача…
Василий Петрович резко повернулся к сопровождавшим его людям:
– Разгружайте!
Никто не двигался.
– Вы что, не слышите? Санитаров сюда. Начинайте разгрузку раненых. – В голосе главврача послышался металл. В таких случаях никто не решался ему возражать, но сейчас из толпы медсестер послышался чей-то голос:
– Но… Эвакуация… Как же?
– Разгружайте! – и главврач направился к подъезду, на ходу отдавая указания по поводу тех, кого уже успел осмотреть, – Перевязку! В процедурный! Этого в операционную, срочно.
Больше никто не спорил, во дворе закипела привычная работа по разгрузке и осмотру раненых. Грузовики спешно покидали двор.
Мест в госпитале не хватало, спешно освобождали дополнительные помещения, раненые заполнили все коридоры. В процедурных вскрывали тщательно упакованные за ночь боксы с медикаментами. Персонал сбивался с ног.
Варвара заканчивала перевязывать очередного раненого, когда Василий Петрович, направлявшийся в операционную, бросил на ходу:
– Варвара, закончишь, сразу отправляйся домой – Ольга Евгеньевна немедленно должна прийти, – и, уже обернувшись, – а ты… попробуй поспать пару часов.
Когда Варя вышла на улицу, то после госпитального шума и суеты, всегда сопутствующих поступлению раненых, она показалась Варе пустынной и какой-то, уж очень тихой. Безумно хотелось спать, или хотя бы присесть – девушка была на ногах почти двое суток. Но вдруг какое-то смутное беспокойство овладело ею. Она прибавила шагу.
Варвара шла, потом почти бежала. Улица казалась вымершей. Даже дома как будто, съежились, пытаясь спрятаться за кустами сирени. Смутное чувство страха заставляло ее двигаться все быстрее. Воздух, густой и плотный, как вата, был заполнен какой-то неестественной тишиной, которая окутывала все тело, вползала в глаза, в уши, даже в кончики ногтей.
Улица сделала плавный поворот и Варвара увидела свой дом, до которого оставалось еще метров пятьдесят. Во дворе мать снимала с веревки белье, видимо выстиранное утром и уже успевшее высохнуть под жарким июльским солнцем, а рядом, в самодельной песочнице копался Митька, высоко подбрасывая песок лопаткой. Варвара могла уже даже разглядеть золотой дождь песчинок, разлетающихся в разные стороны. При виде матери и такой знакомой, домашней картины у Вари немного отлегло от сердца, и она невольно замедлила свои шаги. А потом скорее почувствовала, чем услышала, жужжание шмеля, только оно было какое-то тяжелое, металлическое – Варя отметила это каким-то краем сознания. И потом нарастающий вой, сопровождаемый тонким, вибрирующим свистом, черная точка над головой. Дальше все как в замедленной киносъемке. Варины глаза зафиксировали каждый отдельный кадр, а сознание отказывалось воспринимать происходящее. Черная точка как-то очень быстро увеличилась, стала похожа сначала на черную птицу, потом на огромную рыбу со зловещим хвостом. А потом ужасный грохот и огненный гриб на том самом месте, где мать снимала белье, а Митька устраивал песочный дождь. А потом «грибы» стали вырастать то тут, то там, но грохота уже не было, или Варя его просто не слышала, она просто стояла и смотрела, не в силах сдвинуться с места. Время остановилось, секунды превратились в часы, или часы в секунды. Варя слышала, или, скорее, чувствовала только удары своего сердца, мерно и гулко отдававшегося в груди, нараставшего и готового, заполнив весь ее организм свои стуком, вырваться наружу и взлететь куда-то высоко, туда, откуда продолжали опускаться черные птицы.
Вдруг боковым зрением Варвара заметила тень, метнувшуюся в ее направлении, почувствовала резкий толчок, а потом резкую боль в спине, ободранной о штукатурку дома, к которому она отлетела, потом тяжесть навалившегося на нее тела. В уши немедленно ворвался скрежет, грохот, свист, вой, крик, а затрепетавшие ноздри заполнились запахом дыма, гари, и еще чего-то, напоминавшего смрад подгоревшего на сковородке мяса.
