Сборы привычно короткие, молчаливые и, как всегда, чуть-чуть печальные… Вся четверка являла собой оптимистов, крепко веривших, что все обойдется, что ничего, совсем ничего с ними не случится, что они обязательно увидят Ленинград. Нет, не таким, каким покидали его, — замерзшим, полупустынным, голодным, ощетинившимся баррикадами и противотанковыми «ежами», а ликующим, праздничным, в шелке алых победных знамен. Однако в душе у каждого в такие вот сборы все же шевелился червь тревоги…
Они уже обменялись крепкими рукопожатиями, когда Нина отозвала Валентина в сторону и протянула свои часики.
— Вот, возьми, Валя! — Петрова впервые за все время пребывания в тылу врага назвала его так, а не обязательной здесь конспиративной кличкой. — Пусть останутся тебе на память, если вдруг…
Она запнулась, смутилась… Это было так не похоже на нее, неизменно бодрую, несгибаемую, полную веры в то, что ей суждено пройти сквозь все опасности.
— Ты что, Нина!? — Ледяной холодок страха пробежал по спине Валентина. В своих больших, сильных ладонях он нежно спрятал тоненькую, маленькую, но тоже огрубевшую, в мозолях и шрамах, руку девушки. Кольнула мысль: а вдруг я вижу ее в последний раз и никогда, никогда больше не смогу вот так коснуться ее руки, посмотреть ей в глаза, услышать ее голос? — Нет, нет, Нина, все будет хорошо! Ты вернешься еще засветло. Ничего не случится и на этот раз. Никаких «вдруг»!
Но она уже вновь выглядела прежней, опытной и хладнокровной партизанкой.
— Конечно же, товарищ Рощин! Жди нас, не скучай тут, в одиночестве. А часы? Пусть все же побудут у тебя. Смотри, поаккуратней обращайся с ними, не разбей, чего доброго, стекло. Я ими очень дорожу, а стекла здесь другого, сам знаешь, не достать. Часовая мастерская далеко. Побереги! Часики — что надо…
Она помолчала, как бы дожидаясь, пока беспокойство и душевная боль уступят место на его лице улыбке облегчения и надежды.
Потом они вновь обменялись коротким, крепким рукопожатием, и фигурка девушки растаяла в сумраке за деревьями.
Им снова радировали: «Ночью жгите сигнальные костры, самолет с грузом для вас подготовлен». И вот, наконец, он прилетел, долгожданный!
Затаив дыхание, ловили они ровный рокот его моторов, звучавший в бездонной высоте над невидимыми верхушками сосен. Ну просто нежная музыка в сравнении с назойливым, прерывистым, комариным зуденьем немецких бомбардировщиков! Не обнаруживая себя даже точечкой света, абсолютно не различимый на черном бархате неба, он сделал круг и лег на обратный курс.
Погасив костры, они долго прислушивались к голосу «их» самолета, провожали его, пока звук совсем не угас. В мыслях уносились вместе с ним в родной Ленинград.
Груз, сброшенный на парашюте, был найден быстро, чуть только забрезжил рассвет. Тугой тюк упал невдалеке.
Кончился голод, который с новой силой навалился на них после трагического случая в Канторке: ходить за продуктами в деревни означало теперь всякий раз натыкаться на немцев и полицаев — те подстерегали партизан на выходах из леса; вновь пошла было в пищу кора деревьев…
Вместе с продуктами, снаряжением и одеждой они получили короткие весточки от родных и газеты. Только тот, кому пришлось в ту суровую годину быть отрезанным от Родины, кто очутился в кольце врага, предвкушавшего скорое и полное торжество, поймет, что означала для наших разведчиков газета с Большой Земли.
Никогда еще Валентин с такой жадностью, с таким глубоким волнением не набрасывался на скупые печатные строки. За ними вставал Ленинград, израненный непрерывными бомбежками и артиллерийским огнем, измученный, голодный, но по-прежнему неприступный для врага. Город-солдат дни и ночи ожидал штурма, и всегда был готов отразить его.
От сердца отлегло: значит немцы снова нагло врали, будто все кончено с Ленинградом. В последние дни фашисты несколько раз передавали по радио специальное сообщение. Валентин неоднократно попадал на него, когда настраивал свой приемник. Захлебывающийся от восторга диктор надрывался под гром и дробь барабанов. Каждую его фразу завершал ликующий рев и визг медных труб.
Казалось, что гитлеровские барабанщики и трубачи в самом деле топчут ленинградские проспекты, что играют они свои победные бравурные марши на Невском, Кировском, Литейном, на священной земле у Нарвской заставы.
Нет, нет! Такой мысли он не мог себе позволить. От нее опускались руки, с ней приходили отчаяние, страх, безнадежность. Ленинград никогда и ни за что не склонит своей гордой головы! А звон литавр и хвастливые заверения фашистских дикторов? А радость вражеских офицеров, дожидающихся парада у стен Зимнего Дворца? А немецкие танкисты, широко открывавшие люки танков, чтобы из конца в конец видеть панораму Невского? Да это же — обман! Стоял и стоит Ленинград, как гранитный утес. Потому и лезут из кожи вон фашистские лжецы, заполняя эфир какофонией своей наигранной «радости». Не видать им города Ленина! Руки коротки!
