Но, впрочем, что ты мог знать здесь, вдали от родного города, в разлуке с ним? Разве тебе ведомо, что он выстрадал? Или ты не знаешь сил фашистов, осадивших великую русскую твердыню, — сколько у них танков, самолетов, бомб и снарядов? Да ты же видел собственными глазами: день и ночь, ночь и день все движутся и движутся в сторону Ленинграда поезда и колонны автомашин с немецкой техникой, с живой силой и «снаряжением. Будто нет и не будет им конца. Все, самое худшее можно было ждать каждый день, каждую минуту.
Теперь, когда из группы Ляпушева выбыл боец, Валентин редко бывал один на базе. Он стал не только радистом, но и разведчиком. Вместе с командиром и Васильевым вел наблюдения за железной дорогой и автострадой.
Не раз случалось ему подбираться к самому полотну.
На Псковщине есть немало мест, где густой хвойный лес стеной стоит почти у самых стальных путей. Пользуясь его укрытием, Мальцев мог разглядеть лица немецких часовых, охраняющих дорогу. Протяни руки, и коснешься проходящего мимо поезда — этих ненавистных танков с паучьей свастикой на броне, автомашин, испещренных аляповатыми крестами, окон штабных вагонов, за которыми в ярких квадратах света видны были погоны офицеров, блеск орденов…
Почему ты должен только смотреть и смотреть на все это?! Разве не под силу тебе вот сейчас «снять» часового, разворотить путь или подложить взрывчатку так, что встанет на дыбы паровоз и вместе с вагонами рухнет под откос? Так нет же! Разведчикам запрещено что-либо подобное. Кроме одних только револьверов и весьма ограниченного числа патронов, ничего больше они в своем распоряжении не имеют. Их дело только смотреть в оба, подмечать все, а потом быстро, предельно кратко и четко докладывать куда следует.
Он знал, что кто-то другой, быть может, вот также укрывшись в лесу, за спиной врага, и «снимет» часового, и взорвет фашистский эшелон, и скосит гитлеровцев из пулемета на шоссе. Тому, другому, помогут сделать это успешно его, Валентина, наблюдения. И Валентин был тем горд. Он мысленно приветствовал своего боевого товарища, которого не видел и не знал, а чувствовал рядом.
Но ему так хотелось быть на его месте, воевать, как воюет он, видеть фашистов, сраженных твоей пулей и гранатой, обращенных в бегство твоим мужеством.
Обычно перед отправлением в разведку рацию закапывали и тщательно маскировали в определенном месте, невдалеке от базы, в глухом лесу. Возвратившись, ее извлекали, и тут же начинались передачи в Ленинград результатов наблюдений.
На сей раз Валентин не торопился прятать свое имущество.
— Разрешите, товарищ командир, отправиться в полном боевом, при рации, — обратился он к Ляпушеву.
— Это еще зачем?
— Для дела, которое предстоит, она не помешает. Даже совсем наоборот.
— Ты что задумал?
— Хочу обеспечить точность огня наших самолетов. Необходимо лишь условиться с командованием о связи. По ходу операции, с места наблюдений.
— Толково! — одобрил Ляпушев. — Хотя и очень опасно, но имеет смысл. Что ж, действуй, время есть, передавай радиограмму.
На листке, вырванном из блокнота, он тут же набросал краткий текст предложения разведчика: сообщать нашим бомбардировщикам координаты вражеских транспортов без малейшего промедления, не возвращаясь на базу. Ответ не заставил долго ждать. Ленинград похвалил за боевую сметку, передал необходимые данные. «Только будьте очень осторожны, — записал далее Мальцев. — Радист должен находиться возможно дальше от дороги, чтобы не пострадать от огня».
«Понятно, — коротко ответил Валентин, — будет исполнено».
Стояла непроницаемая безлунная ночь. Ничто не нарушало торжественной тишины леса, окружавшего партизанскую землянку. Казалось, повсюду в мире, как и здесь, в лесу, безмятежно царствуют покой и сон — и в природе, и среди людей.
Сюда не проникал шум дорог, по которым идут к осажденному Ленинграду танки, автомашины и поезда врага. Но разведчики хорошо знали — именно сейчас этот поток особенно интенсивен.
В последнее время наша авиация стала все чаще появляться над фашистскими коммуникациями. Теперь уже не светились нахально окна штабных вагонов, не рыскали по асфальту фары автомобилей. После того, как «Илы», замечательные советские самолеты, неуязвимые штурмовики — «черной смертью» в паническом страхе назвали их гитлеровцы — совершили несколько удачных налетов в часы, определенные по радиограммам Мальцева, фашисты стали гасить огни. На малейшую полоску света, на огонек папиросы незамедлительно, без предупреждения следовал выстрел часового. Затемнение соблюдалось с характерными для немцев строгостью и педантизмом.
