– Теперь мне только одна дорога – на помойку, а лучше – к дровам: чурбанам и прочим опилкам. Клава мне прямо так и сказала: что я туп и неотёсан, как дерево, что я для неё слишком лоховат и обычен.
– Прямо так и выдала? – удивился я, а про себя подумал: какие жестокие, бессердечные слова. Откуда в девушке столько желчи?
– Конечно-конечно! Так и сказала, – шёпот Фиделя стал напряжённым. – Гадина она! Гадина поганая!
– Что?
– Мымра-мымра! Мымра! – рявкал он. – Мымра она и гадина!
Фидель будто принял слабительного: его словесный запор прорвался.
– Шлюха клубная! Она никогда меня не понимала! Постоянно таскала по этим вонючим дискотекам. А мне они на хер не нужны! Я обычные места люблю! Парки, пляжи и бульвары. И людей я обычных люблю, а не всяких хитро сделанных! Поваров я люблю, слесарей и парикмахеров. С ними хоть разговоры понятные вести можно! А из тех, у кого высшее образование, так я только с тобой, Серёга, и общаюсь.
– Серьёзно? – не поверил я.
– Конечно-конечно. У нас в похоронном бюро все или после техникума, или сразу после школы. Один я с вышкой.
Помолчали. Я сходил за вторым сидром, а Иуда подлил себе иван-чая. Выражение его лица стало трагическим. Он всем видом показывал, что не прочь поговорить ещё и ему обязательно нужно облегчить душу. Его желание мне было вполне понятно: я и сам чувствовал нечто подобное, когда меня бросали девушки. Выговориться в такой ситуации очень важно, возможно, даже жизненно необходимо.
– Чего грустишь, товарищ? – шутливо спросил я, чтобы подтолкнуть Фиделя к исповеди, и даже процитировал Пушкина: – Чего тебе надобно, старче? Я – твоя золотая рыбка. Говори!
Иуда печально посмотрел на меня с выражением «шутки тут неуместны».
– Клава-Клава! Серёга, я очень любил Клаву. Больше всего на свете. И так ждал этого отпуска в Крыму.
Его лицо сжалось в комок боли, и он прошептал:
– Нет-нет. Я не могу больше. Я сегодня непременно повешусь. Душа разрывается. Нет мочи терпеть. Нет!
Я глотнул сидра и громко стукнул бокалом о стол.
– Запрещаю умирать! – приказал я.
– Ок-ок! – Фидель неожиданно быстро согласился, но потребовал альтернативу смерти. – Что же мне теперь делать? Мне не хочется жить!
Я завис секунд на двадцать: не мог придумать никакой альтернативы – как вдруг вспомнил про Джанхот.
– Есть одна идея, есть! – одним глотком я допил сидр. – И отличная! Едем с нами в отпуск? На хутор Джанхот, недалеко от Геленджика. Не Крым, конечно, но ведь тоже Чёрное море. Мы как раз искали пятого попутчика. Чтобы всё было как в советской комедии «Три плюс два». Мы все фанаты этого фильма! – соврал я.
Это была ложь во спасение. Так я считал тогда.
– Не знаю даже, – Иуда колебался. Идея ему понравилась, но ему было неудобно. – Я ведь никого не знаю, кроме тебя. И ведь с вами двумя будут две девушки. Я буду пятым лишним. Неловко как-то.
– Не стоит об этом беспокоиться! – заверил я Фиделя. – Ванчоус – мировой парень. Он точно не будет против, чтобы ты с нами поехал. Хочешь, я позвоню ему прямо сейчас? Это вообще не вопрос.
– Давай.
Я набрал номер Вани и объяснил ему ситуацию. В ответ он попросил поставить телефон на громкую связь и обратился к Иуде лично:
– Уважаемый чувак! Я буду очень рад видеть тебя в Джанхоте, на территории счастья! Донт ворри! Ю а велкам![8]
– Топ-топ, спасибо! Спасибо огромное! – Фидель расплылся в улыбке.
– Значит, решено! – подвёл я черту и пошёл за третьим сидром.
Машу и Галю не стали беспокоить по пустякам: не поставили их в известность об изменении количества участников отпуска. И хорошо, и очень правильно. Если бы поставили, то поездка в Джанхот вряд ли бы состоялась. И я, и Ваня это понимали: Иуда, очевидно, был пятым лишним, но… также очевидным было и то, что он нуждается в срочной дружеско-туристической помощи. Мы с Ванчоусом не могли поступить иначе. Это и есть так называемая мужская солидарность.
– Ну что, пойдём? – спросил Фидель. – Завтра на работу.
– Уже? – Я допивал четвёртый сидр. Мне было хорошо и хотелось продолжения. – Может, посидим ещё? Я бы ещё один сидо-рок оформил.
– Нет-нет, извини. Мне пора. У меня завтра катафалк на девять утра заказан.
– Ладно.
Я встал из-за стола и отнёс пустой стакан на барную стойку. Я – аккуратный человек, даже когда пьян. Мы с Иудой вышли на улицу. Ни я, ни он не курили сигареты, но теперь нам обоим захотелось табачного дыма внутрь. Мне – потому что я наклюкался, ему – чтобы расшевелить нервы после иван-чая.
– Do you have a cigarette? – спросил я у пузатого бритиша около бара. Он ответил «оф кос» и протянул мне пачку красного Marlboro. – Can I take two? One more for my friend. Thank you very much![9]
Мы закурили, у Иуды была зажигалка. Стояли и долго наблюдали, как толпа вокруг нас меняет очертания: одни болельщики уходили, другие возвращались после матчей. Все они орали до хрипоты и пили много крепкого пива. Иногда происходили мелкие стычки, но ни одна из них не переросла в мордобой. Всё всегда заканчивалось миром: болельщики братались, обнимались и жали друг другу руки. Некоторые даже плакали от нахлынувших чувств.
