Остается, правда, неясным: какую профессию дать самому Ивану? Инженер? Врач? Военный? Может быть, лучше сделать его биологом, как наш Саша? Рыбаков сразу набрасывает вопросы, которые должен для себя прояснить: в какой области работал, как развивалась карьера? Институт, в котором Иван числился старшим научным сотрудником, в середине 90-х должен развалиться. Что же ему в 60 лет сидеть на пенсии? Начать писать учебник? Кто напечатает? Навряд ли возьмут в 60 лет куда-нибудь и консультантом. Все это необходимо обсудить с Сашей. И как всегда у Толи, все надо делать тут же, немедленно. Он предлагает: «Давай-ка полетим в конце декабря не в Нью-Йорк, а к твоим ребятам. Поговорю с Сашей, поживем у них недельку, а после Нового года отправимся к себе».
Толин план, естественно, одобряю. Тут же на радостях звоню Ире. «Ирка, — прошу, — зажарь гуся с кислой капустой и яблоками. Мы прилетим к вам на Новый год!»
Но Настя Некрасова не отпустила: «Толя, воздержись пока от всяких перегрузок».
— Все сорвалось, — перезваниваю Ире.
— Мама, не огорчайтесь, скажи Наумовичу, если это так срочно, пусть напишет Саше письмо, он ему ответит на все вопросы.
Толя берет у меня из рук трубку.
— Нет, Ирочка, это не годится. Я хочу записать Сашу на магнитофон. Если что-то я не сразу пойму, он мне объяснит. Еще какие-то вопросы могут возникнуть по ходу разговора.
Договариваемся так: они сами прилетят к нам, когда мы вернемся в Нью-Йорк.
Сидим вечером, обсуждаем наши дела. В Толином кабинете два письменных стола вытянуты по прямой линии, стоят впритык друг к другу. Один стол рабочий: лампа, резная деревянная кружка с ручками, карандашами, фломастерами, пачка бумаги, телефон, приемник, лежит и книга Егора Гайдара, выпущенная тем же «Вагриусом» и в той же серии, что и «Роман-воспоминание». Между страницами — закладка. Без фамилий Ельцина, Гайдара, Чубайса, Коха не обойтись, описывая 90-е годы. Так или иначе эти лица будут действовать на страницах рукописи.
Второй стол — почти пустой: ножницы, большой конверт для вырезок и газеты, которые покупаю ежедневно. Киоскер уже знает меня в лицо, я выгодный покупатель: сгребаю все утренние выпуски. Толя просматривает их, щелкает ножницами, за обедом говорит: «Сегодня было всего два Коха и один Чубайс…» Я от этой работы отлыниваю — уж больно нудно читать газету за газетой.
Билеты в Нью-Йорк мы взяли на 27 февраля. За день до отъезда к нам приехала Ира Ришина. За последние годы она опубликовала в «Литературной газете» пять больших бесед с Рыбаковым.
— Здравствуйте, добрые люди! — с порога. Этой фразой она приветствовала нас и в Переделкино, мы жили с ней на одной улице. Толя помогает Ришиной снять пальто, проходим в кабинет, где он не без удовольствия кивает на папку с названием «Сын»:
— Боюсь, что и этот роман потянет на трилогию.
— Уж вам-то чего бояться, Анатолий Наумович? — улыбается Ришина. — Не грешите.
— Миленькая моя, мне 87 лет! Кто знает, сколько еще осталось.
Не люблю я такие разговоры. Оставляю их вдвоем, иду на кухню, раскладываю пасьянс. Загадываю: «Будет ли судьба и дальше к нам милостива?»
Пасьянс не сходится.
Однако Америка встретила нас хорошей новостью: нам порекомендовали Александра Шахновича, представив его как одного из лучших кардиологов Нью-Йорка. Пациентом Шахновича был знаменитый телеинтервьюер Ларри Кинг, который всегда появляется на экране в подтяжках. Ларри Кинг к кому попало не обратился бы. Идем по его стопам: 19 мая Шахнович нас примет.
На вид Шахновичу лет 36–37, спортивная фигура, темные волосы, жесткое лицо. Я всегда предпочитала врачей с добрыми глазами. «Несерьезный разговор», — обрывает мои рассуждения Толя. Ему Шахнович понравился. К тому же он говорит по-русски, что немаловажно для нас. Окончил школу в Ленинграде, в Нью-Йорке с отличием — медицинский факультет. Вот и все, что мы о нем знали.
Осмотрев Рыбакова, изучив его кардиограммы, Шахнович соединился по телефону с заведующим отделением, где больным-сердечникам вшивают в грудную клетку «пейсмейкеры» — аппараты для регулирования пульса.
— Он готов вас принять прямо сейчас и пообещал в дальнейшем сам вас прооперировать, операция длится недолго, — передает Шахнович суть своих переговоров с коллегой, — это наш первый шаг, Анатолий Наумович, и он необходим. Когда все закончится, вас отвезут в мое отделение, и через пару дней мы сделаем ангиограмму, которая определит дальнейший ход событий.
— Я не боюсь операции, я не боюсь боли, мне надо прожить еще шесть лет, — сказал Рыбаков и вперил в Шахновича взгляд, который считал «магнетическим», — я должен успеть написать задуманную книгу.
