— Мы сделаем все от нас зависящее, чтобы вы прожили гораздо дольше, — улыбнулся Шахнович, и его секретарша Алла отвела нас в отделение, где Толе должны будут вшивать «пейсмейкер». Но перед тем, как закрыть дверь кабинета, Толя обернулся к Шахновичу и попросил, чтобы мне разрешили оставаться с ним в госпитале и на ночь. Тот пообещал, сказав обычное американское «Нет проблем». Таким образом, я прожила в американских госпиталях почти три месяца. Большой опыт имею. Не самый радостный.
Операция с «пейсмейкером» прошла благополучно. Наступил день ангиограммы. Процедура тянется с утра до вечера. Приходит Шахнович в синем хирургическом костюме, садится на стул рядом с Толиной кроватью.
— Анатолий Наумович, — говорит он, — сосуды у вас забиты. Надо делать шунтирование. Есть два способа. В нашем госпитале работает настоящий ас, между прочим, родственник Хемингуэя. Он делает по старому испытанному способу: разрезается грудная клетка, останавливается сердце. Хирургу работать легче, но не исключена возможность впоследствии серьезного осложнения — инсульта. Второй, новый способ использует доктор Субраманиан, хирург из другого госпиталя. Он не вскрывает грудную клетку, а операцию делает через небольшие надрезы. Я лично в этот способ очень верю, он называется лапароскопия. Я дам Тане дискету с записью ангиограммы, она отнесет ее Субраманиану. И он решит: возьмется он делать вам операцию или нет.
— Давайте узнаем, что скажет Субраманиан, тогда я вам дам ответ, — говорит Толя.
— О'Кей!
Звоню дочери, к телефону подходит Саша. Прошу его: «Сашенька, войди в Интернет, посмотри, что пишут насчет лапароскопии на сердце, через полчаса перезвоню». Узнаю, больше всего таких операций делается в Японии, много в США, но самому пожилому пациенту было 85 лет, а не 87, как Толе.
И почти тут же становится известно, что Субраманиан берется делать Рыбакову операцию.
— Подумаешь, — смотрит на меня Толя, — не такая уже большая разница между 85 и 87 годами. Пойдем к Субраманиану!
А пока нас на несколько дней отпускают домой. В эти дни Толя был бодр и весел. Утром зарядка, потом «воны» пошли бриться, потом «воны» хотели бы прогуляться после завтрака, а потом сесть работать.
Наступает вечер перед операцией, сердце у меня трепещет, как у зайца, которого догоняет охотник, но не показываю вида, держу себя в руках. А мой муж веселится, поет, отбивая такт рукой на столе:
И меня заставляет петь. Сколько лет живу на свете, никогда не слышала, чтобы кто-нибудь пел в канун операции, пусть даже пустяковой, а не на сердце. Рыбаков был не просто спокоен, он был уверен, что операция даст ему еще шесть лет жизни. Раз он назвал эту цифру Шахновичу, значит, так оно и будет. Удивительно верил в свою способность внушать что-либо другим людям, что со стороны выглядело даже по-детски, но, как говорил художник Роберт Фальк: «Вечно детское в человеке есть признак таланта».
Субраманиан сказал, что Рыбакову он будет делать операцию первому. Мы должны быть в госпитале в шесть утра. Светлана Харис, кузина Алексея Германа, близкий нам человек в Нью-Йорке, встречает нас у приемного покоя. Это в шесть-то утра! Понимает, что для нас это сюрприз. Улыбается: «Я подумала, я вам пригожусь».
Сестра, записав Толины данные, спрашивает: «Есть ли у вас завещание?» — «Есть, есть», — отвечает Рыбаков. В разговор вступает Светлана: «Толя, она имеет в виду совершенно другое завещание. Вы и Таня должны расписаться под распоряжением — на тот случай, если вы впадете в кому и вас подключат к аппарату искусственного дыхания и другим приборам. Человек может так лежать десятилетиями. Но жена имеет право попросить отключить приборы и дать ему умереть».
Толя расписывается. Теперь должна расписаться я.
О, Господи, убереги меня от этого испытания! Толя видит мои колебания, сердится: «Подписывай!» Ставлю свою подпись.
Через три часа операция закончилась, меня и Светлану пустили в реанимационную палату. Толя узнал мой голос, приоткрыл глаза, пожал мне слегка руку: мол, все хорошо.
Прихожу к нему на следующий день в девять утра. В той же палате еще три пациента — им делали операцию в тот же час, что и Толе, но старым, испытанным способом. Лежат неподвижно. Живы, не живы, совершенно непонятно. Толя, увидев меня, приподнимается на локтях, рассказывает: «Приходил Субраманиан с группой врачей. Остановились передо мной. „Русский писатель“, — говорит он, показывая на меня. У свиты лица равнодушные, писатель так писатель, подумаешь, какое дело… Субраманиан вытягивает палец в мою сторону: „Лев Толстой!“ Видимо, хотел подчеркнуть мою значимость в литературе, и тогда они радостно закивали головами: „О, Лев Толстой!..“»
Столик Субраманиана стоял в коридоре рядом с нашей палатой. В перерыве между операциями он открывал страницу, где была закладка, и погружался в чтение «Детей Арбата». Я говорила Толе: «Субраманиан-то читает тебя, не отрываясь».
Вдруг Толя встрепенулся, посмотрел на меня встревоженно:
