За месяц тетя Аня наговорила восемь кассет. Это был клад. Я узнал не только историю нашей семьи, но и истории семей близких нам и далеких, со всеми перипетиями их жизни. И в эту среду я поместил моих героев — Рахиль и Иакова, дав им библейские имена и вынеся цитату из Библии в эпиграф: «И служил Иаков за Рахиль семь лет, и они показались ему за несколько дней, потому что он любил ее».
Новелла о любви превращалась у меня в семейную хронику.
ВОЛКОВ: Я как раз хотел спросить вас: насколько ситуация в «Тяжелом песке» соответствовала жизненным реалиям? К примеру: откуда взялся там сапожник? Это ваш дедушка?
РЫБАКОВ (смеется): Нет, мой дедушка не был сапожником. У него была москательная лавка. Когда кончился НЭП, лавку опечатали, это тетя Аня мне рассказала, я этого не знал. У дедушки моего, кстати, был хороший дом, там находился, а может, и до сих пор находится горсовет.
ВОЛКОВ: Хорошо, кассеты с записями рассказов тети Ани, потом ваши собственные воспоминания о Сновске. А на что вы опирались, когда писали о еврейском гетто?
РЫБАКОВ: Я вам назову два основных источника: это стенограммы Нюрнбергского процесса и номера подпольного журнала «Евреи в СССР». Мне их доставала моя приятельница — литературный критик Сарра Бабенышева, друг Льва Копелева, она тогда тоже жила в Переделкино, а сейчас живет в Бостоне.
В Щорсе не было гетто. Но когда я писал «Тяжелый песок», то часто ездил в Белоруссию: там снимались телевизионные фильмы по моим детским книгам. Был в Минске, в других городах, где при немцах были гетто. Нам с Таней показывали в Вильнюсе улицы, отведенные под гетто, а потом мы поехали в знаменитые Понары, это под Вильнюсом, где были уничтожены десятки тысяч евреев. Страшная картина, скажу вам, Соломон, эта огромная яма в Понарах. Я был и в Освенциме, и в Тремблинке, но та яма до сих пор живет в моей памяти.
ВОЛКОВ: Вы не пользовались материалами из советских архивов?
РЫБАКОВ: Какие архивы, Соломон?! Вспомните, какие это были годы! Антисемитские книги и брошюры продаются на каждом углу, и в то же время нигде никаких упоминаний о катастрофе европейского еврейства. В местах массовых захоронений евреев, именно евреев, одна и та же надпись на обелисках: «Вечная память жертвам немецко-фашистских захватчиков».
И только в городе Щорсе, где я побывал дважды, местные евреи не стали переводить эти казенные слова, а взяли из Библии: «Все прощается, пролившим невинную кровь не простится никогда». Вернувшись в Москву, я сказал Тане: «У меня есть конец романа».
ВОЛКОВ: Вы понимали, что вступаете на минное поле? Ведь это было время, когда антисемитизм в Советском Союзе уже, что называется, забронзовел — он стал практически официальной линией.
РЫБАКОВ: Я скажу вам так, Соломон, государственный антисемитизм у нас ввел Сталин. Но и при Брежневе государственный антисемитизм сохранился, он только принял другие формы. Брежнев не собирался депортировать евреев на Дальний Восток, Сталин просто вовремя умер, не успев продолжить дело Гитлера. Брежнев не устраивал суда над «космополитами», не сажал врачей — «убийц в белых халатах». При Брежневе боролись с сионизмом, и евреи рассматривались как потенциальные эмигранты, готовые не сегодня завтра поменять родину на Израиль. Отсюда всякие ограничения при приеме на работу, при поступлении в высшие учебные заведения. Вы же помните все это. Так что вы правы — я не в лучшее время сел писать роман о евреях, да к тому же назвал его «Рахиль».
ВОЛКОВ: Почему вы решили строить роман как повествование от первого лица? Ведь это усложняет нарративную задачу, правда?
РЫБАКОВ: Мне казалось, иначе писать этот роман было нельзя. Рассказчик придавал роману убедительность, достоверность. Я с вами согласен: писать от первого лица всегда труднее. Но у меня уже была найдена интонация. Когда пишешь от первого лица, самое главное найти достоверную интонацию, которая бы соответствовала образу героя. Я передал ему интонацию тети Ани, кое-где что-то подкорректировав.
ВОЛКОВ: Что именно? Мне просто интересно.
РЫБАКОВ: Я учитывал его возраст, он был выдержанный человек, многое уже повидал в жизни — это я имел в виду под словом «подкорректировать». Кроме того, открыв роман, вы сразу догадываетесь, к какой национальности принадлежит рассказчик. Но тут очень важно было соблюсти меру. Интонацию я нашел, и читатель решил, что рассказчик — это я сам. Таню спрашивали на работе: «А что, Анатолий был сапожником?» — «Нет», — отвечала она. «А откуда же он тогда так хорошо знает сапожное дело?» Не верили. И Таня снова повторяла: «Анатолий работал шофером, был учителем западных танцев, это зависело от того города, в котором он жил в тот момент, но сапожником он не был никогда». И в читательских письмах тоже звучала уверенность, что рассказчик — это я и роман автобиографичен.
ВОЛКОВ: Что же, ни дедушка ваш не был сапожником, ни вы сами, а ремесло это описано с таким знанием предмета…
РЫБАКОВ: Иными словами, откуда я так хорошо знаю сапожное дело? (Смеется.) Друг мой, у меня есть энциклопедия Брокгауза и Ефрона. Я просто умею препарировать текст.
