Улыбающаяся ведущая представляет гостей.
Старикова: Анатолий Максимович, я хотела вас спросить…
Отчего-то вдруг прерывается эфир, возникает заставка.
— Ведущая в панике, — рассказывал Рыбаков.
— У нас на счету минуты, просто минуты. Екатерина Васильевна, дорогая, сосредоточьтесь, здесь не Лондон, не Би-Би-Си. Это Москва! Здесь нет Анатолия Максимовича, перед вами Анатолий Наумович!
Второй вариант. Первые три фразы обходятся благополучно. На третьей из уст Стариковой снова вылетает отчество Гольдберга.
Опять заставка. И крупным планом лицо Рыбакова. Третий, последний вариант. Наконец все хорошо. Остаются две последние фразы. «Не сорвись, не сорвись», — молит про себя ведущая. Старикова, улыбаясь, благодарит Рыбакова за беседу: «Спасибо, дорогой Анатолий Максимович, все было необыкновенно интересно!»
Заставка. Передача кончилась. Исправить уже ничего нельзя.
Звонит Толя: «Ну как, посмотрела?»
Я начинаю хохотать.
— Значит, заметила?! — Он тоже смеется.
Этими своими оговорками Екатерина Васильевна сразу стала мне симпатична. Грешна: слушает Би-Би-Си, любит самого популярного комментатора — Анатолия Максимовича Гольдберга. А кто из нас через все «глушилки» не ловил «голоса»?
К тому же Старикова хорошо говорила о Толе: «Благородное перо, захватывающие сюжеты, выпуклые характеры». — «Ну что ж ты не сказала о самом главном, — упрекаю ее про себя, — о диалоге!» На мой взгляд, у него были блестящие диалоги. И это при тех недостатках его письма, о которых я знала и к которым относилась болезненно. Ну, например, равнодушие к деталям. (К сожалению.) Временами — небрежение к фразе.
Кто-то из великих французов — не помню, кто: то ли Бальзак, то ли Флобер, сказал: «Не надо думать о фразе — ее надо бросить на пол, и она сама встанет на ноги, как кошка».
У Толи кошки, не становясь на ноги, валялись на страницах многих книг — и в «Водителях», и в «Екатерине Ворониной», не избежал этого и роман «Лето в Сосняках», о котором я уже писала и который пользовался популярностью не только у немецкой читающей публики, но и у нашей. Но с кошками поправимо, беру это на себя, где плохо — выправлю, где хорошо — выпячу.
«Тяжелый песок» был первым романом, над которым мы с Рыбаковым начали работать вместе. В последних книгах — «Прахе и пепле», заключающей арбатскую трилогию, в книге мемуаров «Роман-воспоминание» — у нас бывало по семь-восемь вариантов.
Единственные главы, к которым никогда не прикасалось мое перо в тех книгах, были страницы с рассуждениями Сталина. Там нельзя было заменить или выбросить ни одного слова. Текст был безупречен.
Наш друг Люси Катала — французская издательница Рыбакова, сказала мне после смерти Толи: «Не притрагивайся сейчас к его архиву, это слишком тяжело, поверь моему опыту». Я ее не послушалась. Вернувшись после похорон из Москвы в Нью-Йорк, тут же села расшифровывать пленки его разговоров с Соломоном Волковым. И не могла оторваться от этой работы. Пленка проявила и то, чего я раньше не замечала: как часто, заливисто и радостно смеется Толя. Нажимаю на «стоп», прокручиваю назад и снова слушаю его смех.
Любил, когда приходили Волковы. Приподнятое настроение в доме с утра. В три часа вместе обедаем. Стол освобождается от посуды, Марианна включает магнитофон. Разговор пойдет о романе «Тяжелый песок».
РЫБАКОВ: Соломон, вы где читали «Тяжелый песок» — в Москве или здесь, в Нью-Йорке?
ВОЛКОВ: В Нью-Йорке, ведь это был уже 1978 год, правда? Мы с Марианной к этому времени уже два года жили на Манхеттене. Но советские журналы можно было взять в городской библиотеке, в славянском отделе. Я прочел роман в «Октябре», и он произвел на меня сильнейшее впечатление. Помню, я тогда подумал: какая грандиозная идея, откуда она взялась?
РЫБАКОВ: Вы имеете в виду, как возник замысел… По правую руку от вас, Соломон, сидит дамочка, в которую я был влюблен и добивался, чтобы она стала моей женой. Я сказал ей: «Теперь я знаю, что такое любовь, и сумею это написать!…» Вначале я предполагал, что напишу новеллу, как у Мериме, небольшую, и сюжет, который меня привлекал, тоже, казалось, не требовал большого размера.
ВОЛКОВ: Но сюжет-то эпичный, он вроде бы сразу тянул на роман.
