Спустившись на лифте, еще не выйдя из нашего подъезда, Наташа остановилась и сказала: «Из такого красивого, из такого ухоженного дома не уходят. Все сплетни». И никто не возразил. Слухи поползли тогда, когда Толин развод подходил к концу. Это уже конец июня — середина июля. Так мне помнится. Значит, не сплетни?! Звонят не мне, названивают моим подругам: Гале Евтушенко, Мирель Шагинян, причем какие-то малознакомые люди. У Евгении Самойловны все пытаются узнать: окончил ли Алеша школу? Сокрушаются: большая разница в возрасте между мной и Толей, болезни, знаете, старость — это к добру не ведет… Галя Евтушенко, не вступая в разговор, кладет трубку. Насчет разницы в возрасте теребят и Мирель. «Это не ваша забота», — отвечает Мирель и тоже кладет трубку… Ирина Эренбург, дочь Ильи Григорьевича, мы с ней были шапочно знакомы, но к Толе, не понимаю почему, относилась она неприязненно, сообщает новость моей двоюродной сестре, с которой мы лет пять, как не разговариваем. «Безумная! — восклицает та. — Бросает Шекспира!» Мой зять Саша слышит в своей академической столовой разговор: «Жена Винокурова уходит к Рыбакову». Он поворачивается, стоит как раз впереди тех людей: «Вы знакомы с Татьяной Марковной?» — «Нет». — «Тогда какое вам дело?»
Я живу, как загнанный волк. Тем временем нас с Люсей Кренкель собираются послать в командировку на Дальний Восток. Раньше Владивосток был закрытым городом, но после того, как его посетил Брежнев, город открыли и для журналистов. Я всю жизнь мечтала побывать на Дальнем Востоке, и вот мы с Люсей и с нашим оператором дожидаемся своей очереди в районном отделении милиции, где оформляют пропуск на сотрудников Радиокомитета. Все в порядке.
Пока мы заняты своими делами, звонит Галя Евтушенко с просьбой. С Женей они уже разошлись, но на лето она сняла дачу в Переделкине. Однако ей необходимо уехать на несколько дней. Не поживут ли Ирочка и Саша с Пеле, пока она не вернется? Пеле — замечательной красоты коричневый пудель, умный, добрый, с печальными глазами, к Ирочке и Саше привык, видел их часто, так что тосковать особенно по Гале не будет.
Ирочка соглашается: она уже окончила университет, пока не работает и может поехать в Переделкино.
Улетаем. Рыбаков отвозит нас на аэродром. Знает, как я боюсь самолетов, Люся тоже не храброго десятка, по сему поводу он хорошо накачивает нас в ресторане коньяком. «Девочки, теперь не боитесь?» — «Нет, теперь уже не боимся», — и улыбка до ушей. «В крайнем случае, у вас есть сопровождающий», — говорит Толя, имея в виду нашего оператора.
А у нас с собой «Алмазный мой венец» Катаева. Он еще не поступил ни к подписчикам, ни в продажу, но Винокуров взял для нас с Люсей два номера в журнале. Протрезвеем и начнем читать.
Прощаемся с Толей, обратно будем через десять дней. «Звони», — говорю. Он знает номер телефона. Все данные нам сообщили в Радиокомитете.
Толя тем временем возвращается с аэродрома, ставит машину в гараж и направляется пешком в Дом творчества на обед. На его тропинку выходит как раз калитка Галиной дачи, и он видит, как возле нее стоят Ира, Саша и Пеле.
Обнимаются. «Какими судьбами? — В его голосе радость. — Вот сюрприз! Будем пировать, а то я совсем закис здесь».
Дети мои знакомы с ним со времен Коктебеля.
Летом они жили в Новом Свете (это тоже Крым, кто не знает), а меня приезжали навещать в Коктебель. Я их познакомила с Аникстами, Фогельсоном, Рыбаковым, а Леночку Николаевскую Ира знает с детства.
Ребята мои прощаются с Рыбаковым до вечера — он их приглашает на ужин, а сам тут же из Дома творчества звонит Сухаревичу. «Вася, — говорит Толя, — я буду у тебя через два часа, у нас сегодня в гостях замечательные ребята, ты с Таней Винокуровой знаком? Нет? Это ее дети. Скупим на рынке все самое лучшее, примем их по высшему разряду!»
И на следующий день ужин, и на следующий…
— Я понял, — говорит вдруг Саша. — Рыбаков просто влюблен в маму…
— Догадался наконец, — говорит Ирочка.
Во Владивостоке нас встречает наш коллега — владивостокский корреспондент, отвозит в гостиницу, мы приглашаем его пообедать с нами. Меню довольно скудное: морские гребешки под майонезом. Но мы с Люсей их любим. После ресторана едем к нему домой на чашечку кофе. Люсе запомнилось, что двуспальная кровать в его комнате была застелена американским флагом. Я этого не помню. Зато я помню его грустный рассказ о Волочаевске:
— «Фронтовые ночи Спасска, волочаевские дни» — пели вы эту песню в детстве? — спрашивает он.
— Пели, конечно.
— Так вот в Волочаевске люди занимают с ночи очередь за хлебом, жгут костры, чтобы не замерзнуть. Голодно в крае, — говорит он, — голодно.
На следующий день в городе праздник: в порт прибывает китобойная флотилия «Слава». Весь Владивосток на набережной: дети, женщины, девушки, все с цветами, объятия, поцелуи, слезы, крики, смех… Фотокорреспонденты столичных газет щелкают фотоаппаратами, не переставая. Горсть разноцветных воздушных шариков взмывает в небо. Говорят, это последний рейс «Славы»…
Наш коллега спрашивает: какие у нас планы?
