А я тем временем думаю, как бы сделать жизнь Любы и Володи — родителей бедного Игорька — более интеллектуальной. Подать это надо через рассказчика, чтобы была видна разница. Люба уговорила его поступать в Ленинградский институт промкооперации, тем более там есть заочное отделение — можно учиться и работать. Он берет отпуск, берет две недели за свой счет, и к ним еще прибавляется три недели, как допущенному к экзаменам. Получается два месяца, вот эти два месяца он будет жить у них в Ленинграде, и они будут натаскивать его к предстоящим экзаменам. Люба взяла на себя русский язык и литературу, Володя — физику и химию, Любина подруга Валя — математику.
Водить его по Ленинграду им некогда: оба работали, учились, да еще подрабатывали к стипендии. «Смотри книги, — показывала Люба, — издательство „Академия“ — самое лучшее. Будем голодные сидеть, а без книг не можем. Ты одобряешь меня? Ты же старший брат!» Смеется. И о Хемингуэе он узнал от Любы. Позже, уже уехав из Ленинграда, прочитал его «Фиесту» и «Прощай, оружие!». Хорошо, что Люба тогда написала ему названия этих книг.
Бывали у них иногда друзья, пили чай, слушали пластинки: все незнакомые имена — Вертинский, Лещенко, Вадим Козин, Клавдия Шульженко. И потом, когда где-нибудь слышал он эти песни, сразу вспоминал Ленинград и как он жил у Любы и Володи…
За столом их друзья обычно разговаривали о вещах, мало ему знакомых, а иногда и вовсе не знакомых: о спектаклях, выставках, концертах, лауреатах международных конкурсов, о малоизвестных художниках. Он радовался, глядя на них: «Да, эти ребята далеко ушли вперед…»
Я говорю Толе:
— Оставь все так, пусть все идет как бы мимоходом. Иначе получится неестественно. Он добрый, умный, хороший парень, вызывающий симпатию у читателя. Ну не знает искусства, что такого? У него другие достоинства.
— Дай мне то, что ты написала, — говорит Толя, — я посмотрю и подправлю.
И вдруг стук в дверь. Толя в трусах и майке — жарко, заметался: куда спрятаться?..
— Уйди в комнату, наденешь там брюки. Открываю дверь. На пороге мужичок, средних лет, конопатый, лицо опухшее: хорошо, видимо, заливает.
— А хозяина можно позвать? Выходит Толя.
Мужичок своей жидкой бороденкой кивает на стоявшую возле дома машину.
— Слетай на станцию, там буфет до пяти работает, привези бутылку, тебе пол стакана. — И протягивает деньги.
— Некогда, работать надо.
— Работать? Писать, что ли?
— Ага, писать.
— А чего писать-то? Все уже написано. И пошел от нас несолоно хлебавши… А мы посмеялись. (Этот эпизод есть в «Романе-воспоминании».)
Однако пора обедать, и мы едем в Малоярославец, в привокзальный ресторан. Еда так себе, но больше поесть негде.
— Будем работать или почитаем? — спрашиваю Толю на обратном пути.
— Скажи прямо, — смеется он, — хочешь читать.
А я и не отрицаю. Аксенов дал ему для меня свой «Ожог». Не могу оторваться. Но, если надо, сяду за машинку.
— Читай, читай, — милостив мой любимый.
Утром опять кричат петухи, солнце бьет в глаза, снова уснуть не удается.
Встаем, принимаем душ, садимся за работу. Толя диктует мне про Леву и Анну Моисеевну, предупреждает — это первый вариант, пиши: 11-я глава…
«…Дома меня ожидало страшное известие. На станции Миасс погибли под колесами поезда мой брат Лева и его жена Анна Моисеевна. Пока это дошло до нас, прошла неделя… Леву и Анну Моисеевну похоронили в Миассе, на похороны мы уже опоздали, и было решено, что я поеду туда позже, чтобы установить памятник, ограду и договориться на кладбище о сохранении могилы.
А пока я написал в Миасс начальнику отделения железной дороги и в партийную организацию, мне ответили, что Лева и Анна Моисеевна погибли при переходе железнодорожных путей…
Первая смерть в нашей семье, мы словно оцепенели… Нелепая Левина гибель неотступно стояла перед моими глазами, и не знаю, почему, но мне казалось, что неосторожность при переходе путей допустила Анна Моисеевна, важная, медлительная особа, она и по улице шла так, будто все обязаны уступать ей дорогу, так, видимо, шла и там, а сколько путей на такой большой станции, как Миасс, вы, конечно, представляете, пути перекрещиваются, и вот неожиданно — поезд. Анна Моисеевна остановилась, растерялась, Лева попытался ее оттащить и сам тоже попал под колеса. Может быть, все было не так, но в моем воображении стояла именно такая картина…»
Я снимаю руки с клавиш машинки, откидываюсь на спинку стула, смотрю на Толю.
— По-моему, это хороший вариант, почему «первый»? Так и оставь.
— Кое-что добавлю, — говорит он. — Но, в общем, ты одобряешь? Да?
— Да.
Теперь ему остается повесить Сташенков и украинца Сидоренко, командира партизанского отряда, превратить в русского — Сидорова. А я прочитываю всю рукопись от начала до конца.
И вот наталкиваюсь снова на имя моей Анюты. Ох, несдобровать мне! Иду к Толе.
— Толечка, или мы снимем имя Анны Егоровны, или не будем ей вообще об этом говорить. Знаешь, она очень мнительна. Начнет дудеть: «Чтой-то он меня повесил?! Ишь какой нашелси! Один Бог знает, когда человеку умирать и какой смертью!»
