— Таня… — У нее был тонкий, немного скрипучий голос. — Нет ли у вас морковки, пары картофелин, чашки риса, петрушки, мне надо сварить суп. Кстати, у меня закончилась соль и, кажется, кончился сахар… А сметаны у вас, случайно, нет?
Ее безразличие к хозяйству было даже в чем-то трогательно.
— Все есть, Маргарита Иосифовна, сметану я вам отложу в стакан. Мне к вам занести или вы ко мне зайдете, как вы хотите?
— Нет, покалякаем у забора.
Я кладу все в корзинку, иду к забору. Она уже ждет. Сразу начинаем обсуждать новости. Что сказали «Свобода», Би-Би-Си, «Голос Америки».
Алигер была умна, обладала острым чувством юмора. Совсем недавно Лида Либединская, бывшая тогда ее подругой, рассказала мне одну историю. Маргарита дружила с Маршаком. И вдруг в четыре утра раздается телефонный звонок. Она вскакивает с постели, сердце колотится от страха: ночные звонки ничего хорошего не предвещают.
— Я вас слушаю…
Маршак читает и спрашивает нетерпеливо:
— Ну, как?
— Замечательно! — говорит Маргарита.
— Спасибо, спасибо! Вы же не спали, я надеюсь…
— Ну что вы, Самуил Яковлевич, кто же спит в четыре утра?!
Первый номер романа «Тяжелый песок» задержался с выпуском почти на месяц, и мы вернулись в Москву в самый разгар «бума».
Толя звонит в редакцию «Октября»: «Живы, здоровы?» Кто-то кому-то кричит: «Рыбаков приехал!» Голоса возбужденные, радостные: успех «Тяжелого песка» таков, что они решаются дать анонс о публикации «Детей Арбата» на будущий год. (Не читая романа.)
— Потрясающая новость, — говорю я Толе, — давай праздновать!
— Миленькая моя, — отвечает он, — никогда не надо торопиться.
Делаю вывод: не верит, уже обжегся с «Новым миром» одиннадцать лет назад.
Моя подружка на радио, которая все допытывалась, был ли Толя сапожником, тоже сообщила мне кое-что интересное: ее родственник купил «Тяжелый песок» на черном рынке за двести рублей. (Огромные деньги — зарплата рядового сотрудника «Нового мира» составляла в то время всего 160 рублей.)
Книга эта шла как валюта. За «Тяжелый песок» можно было сделать все. Звонит Сухаревич — у него неприятности с урологией. Может попасть на прием к Бухману (светило!), нужен «Тяжелый песок».
Толя: «Конечно, дам, главное, не болей!»
Ломаются наши «Жигули», мы без машины в Переделкино пропадем. Слесарь Алеша в мотеле берет нас без очереди. Чинит в один день.
Рожает под наркозом моя Ирка, все равно как в Кремлевке, «Тяжелый песок» помог: врач так старается, что перебарщивает в дозе. Но все обходится благополучно. Это уже 1979 год.
Как не съездить после всего этого на черный рынок?! Располагался он в проезде МХАТа то ли по субботам, то ли по воскресеньям, не помню точно, хотя захаживала туда довольно часто. «Толечка, посмотрим, кто продает „Тяжелый песок“.
По моим наблюдениям, книги, которые держали в руках для продажи, удивительно соответствовали облику продающего. Вот я купила „Житие протопопа Аввакума“, кто-то зачитал у меня эту книгу. Лицо у продавца благостное, ногти чистые, это он пересчитывает мои купюры. Покупаю биографию Гогена шведа Даниэльсона, лучшую, на мой взгляд, книгу о художнике. Продавец опускает глаза долу — неловко ему продавать такую хорошую книгу, возможно, нужда…
Конечно, Мандельштам с предисловием Струве (100 рублей за том) или „Архипелаг ГУЛАГ“ (150 рублей за том) добывались нами в иных местах, с величайшей предосторожностью, через самых проверенных людей, иначе загребли бы в тюрьму обоих — и продавца, и покупателя. Из „запрещенных“ изданий я видела только один раз, как продавали на черном рынке двухтомничек „Доктора Живаго“. Молодой хлыщ, с бледным порочным лицом, толкался среди покупателей, шепотом называя цену. От него шарахались, подозревая в нем кагэбэшного провокатора, наверняка он таким и являлся.
А Толя — нет, ни в какую не хочет ехать: „Не будем терять время, Таня, сейчас главное — получить тебе развод. Не тяни!“
Я не тянула, но как-то странно и безвольно текли мои дни в первые месяцы жизни на даче. Утром я уезжала в журнал, Толя сажал меня в электричку, было еще темно, возвращался домой и садился работать — он начал писать уже третью часть „Детей Арбата“. Вечером он либо приезжал за мной на машине или встречал на станции, я готовила ужин, соображала что-то насчет обеда ему на следующий день, мы обсуждали новости, смотрели телевизор, читали, но все это шло как бы мимо моего сознания, будто я наблюдала со стороны чью-то постороннюю жизнь, не имеющую ко мне никакого отношения.
Ялтинская эйфория кончилась, там мы жили свободно и весело, отринув от себя все волнения и тревоги.
Скорее всего, то был конец октября, а может, и начало ноября, когда Толя ночью распахнул дверь в мою комнату, зажег свет, механически я взглянула на часы — было без десяти минут пять. „Таня, — сказал он, — вставай, одевайся, у нас пожар!“
