Из Чернигова пришла поздравительная телеграмма по поводу сериала «Неизвестный солдат». И в конце трогательная приписка: «Дорогой Анатолий Наумович, вы столько раз обещали нам приехать в Чернигов, мы ждем вас, не можем дождаться! Сейчас такая хорошая погода — 23 градуса! Приезжайте. Вы же наш земляк! С большим уважением работники музея: Людмила Студенова и Петр Васильевич». (Фамилия Петра Васильевича почему-то не была указана.) Толя вдруг оживляется.
— А что, если нам действительно рвануть в Чернигов, хоть посмотрим город, где я родился. Придется, конечно, мне там выступить, ну выступлю, а потом заедем в Щорс, я хочу, чтобы ты посмотрела дом дедушки и бабушки. На кладбище сходим… Надо только узнать, сможет ли Коля взять отпуск на четыре-пять дней.
Коля рад: он не бывал на Украине, и я тоже мало знаю тот край — лишь Киев и Львов, так что проехаться неплохо, тем более заедем в Щорс!
Толя звонит своему переводчику на украинский язык Павлу Гурьевичу Воробьеву, сообщает о наших планах.
— И я туда к вам приеду, — говорит Павел Гурьевич, — на автобусе.
— А мы едем на машине. В 6.30 нас будут ждать возле библиотеки работники музея, если же запоздаем, поедем сразу в гостиницу. Номера нам забронированы. Забронируйте и вы себе номер по телефону, — советует Толя Павлу Гурьевичу.
В шесть утра сложили все необходимое в машину: кофе в термосе, крутые яйца, огурцы, зубные щетки, пасту, мыло, воду в бутылке — мыть по дороге руки — и двинули. В пути выясняется, что я забыла курицу, которую зажарила ночью, — главную нашу еду, а Коля забыл паспорт, без которого не принимают в гостинице. «Анатолий Наумович, вы не волнуйтесь. Я буду спать в машине, в машине очень даже удобно», — уговаривает он Толю. «Ладно, там придумаем что-нибудь», — говорит Толя, но настроение у него портится. «Дай карту», — просит меня, хочет посмотреть наш путь. А главное, сменить тему разговора.
Мы едем по Калужской области на Брянск Дорога разбита, кое-где заделана асфальтом, ни одного человека на полях, как вымерли все, пасутся тощие коровы, реки не обозначены, полное запустение.
В Брянской области шоссе великолепное, возле каждой речки, иногда кажется, что это просто ручеек прячется в кустах, название. Сразу видно — другой хозяин. Там, где начинается партизанский край, стоят указатели — какой отряд здесь воевал. У меня екает сердце — вот они, знаменитые брянские леса. Для моего поколения, детей войны, эти названия много значат, а молодых, я замечала, оставляют равнодушными. Когда в «Кругозоре» я делала пластинки с актерами, все свободные операторы заходили в нашу аппаратную послушать Леонова или Куравлева. Из трех-четырех часов записи можно было взять всего шесть с половиной минут — больше пластинка не вмещала. И все с интересом следили за моей работой.
Но вот делала я пластинку по фильму Константина Симонова о солдатах — кавалерах трех орденов Славы. Фильм был сильный, построенный на противопоставлении их теперешней жалкой, прибитой жизни с фронтовой, когда беспредельная храбрость вознесла их в герои. Воспоминания о тех днях не только меняло их лица, но и голоса, что-то звонкое, молодое пробивалось в них, что давало мне возможность сделать на этих контрастах интереснейшую пластинку. Но операторша моя зевала, морщилась: «Надоело, Татьяна Марковна, все война да война…» Возможно, для молодых это все уже слишком далеко отстоит в истории, но, скорее, причина в другом: безразличными ко всему их сделала топорная, без единого человеческого слова пропаганда.
Недалеко от Брянска начали почему-то гудеть машины, гудки, гудки, движение интенсивное. Мы подумали: «Большая авария». А через триста метров увидели постаменты, на них грузовики военного образца — безымянные памятники военным водителям. Все машины, проезжающие мимо, дают длинный гудок в память погибших. И Коля наш нажал на гудок. И Толя тут вдруг говорит: «А ведь это они взяли у меня из „Неизвестного солдата“». — «Точно, — вторит ему Коля, — это они у вас взяли». В книге шоферы гудят, проезжая мимо памятника «Неизвестному солдату», и в фильме «Минута молчания», снятом по повести, гудят, и в телесериале гудят. И оттуда перешло в жизнь, кто-то первый дал гудок, и пошло. Впечатление производит сильнейшее, просто мороз по коже. Эту главу в «Романе-воспоминании» Рыбаков заключил так: «Я получил много всяких премий и в литературе, и в кино. Но более высокой награды в моей жизни не было и не будет».
